Роза Мира — диалог культур и культура диалога

с нескрываемым интересом (а вдруг я чего-то философского не разглядел в романе) прочитал (и уже не по диагонали, а очень вдумчиво) Вашу рецензию. Она написана добротно (в плане литературоведческом), но ни к какой новой философской стороне романа меня так и не подвигла (не уличила мою диагональ). Я бы и не влезал в эту дискуссию, если бы роман не имел статуса (подназвания) "Философский роман".

Всякая рубрикация достаточно условна, особенно в литературе (ибо художественную образность в принципе нельзя полностью подвести под какую-либо рациональную категорию), и трижды особенно - применительно к жанру "фантастики", где и само именование жанра давно уже не является адекватным сути этого типа художественной литературы. Не случайно Иван Ефремов определял жанровую суть своих романов как "приключения мысли", а творческий метод - как "опережающий  реализм" (что, вообще-то, едва ли не антоним слову "фантастика"). Вот и в данном романе главный герой, по сути, не столько Семипалин, сколько мысль, идея Сада, а главная динамика сюжета - "приключения" этой идеи, задающей не утопию и не антиутопию, а протопию, как назвал сам автор. Кстати, и философский роман Достоевского "Бесы" - не антиутопический, а протопический. Во время его выхода российские революционеры всех мастей изрядно обиделись, упрекали Достоевского, что он, якобы, возвёл поклёп на все освободительное движения, приняв за основу "частный" и "нетипичный эксцесс" нечаевского дела. Однако мы теперь уже и из истории знаем, кто тогда на самом деле был прав.

У художественных произведений есть и другая специфика. Как говаривал Чехов, писатель должен уметь опускать то, что читатель и так подразумевает. О том же концепция "айсберга" Хемингуэя - видимой должна быть лишь верхушка смысла, чтобы читатель сам считывал подтекст авторского умолчания. Наконец, прав и Выготский, который подчёркивал, что недосказанность в художественном произведении создаёт пространство для активного восприятия и восполнения смысла читателем, что может привести к рождению "второго смысла". В данном случае автору едва ли стоило для пущей философичности упоминать Эпикура, эта аналогия напрашивается у читателя сама собой - как и то, что "Сад по ту сторону страха" в некоторых весьма существенных отношениях противоположен знаменитому "Саду Эпикура".

Или взять многократное упоминание в романе Канта. По ходу сюжета упоминается он вполне органично, ибо речь о германском объединении, а также о "вечном мире" (буквальное указание на кантовскую работу "К вечному миру"). Однако само смысловое поле романа неявно пронизано и другим кантовским положением: из такой кривой древесины, из которой сделан человек, никогда не получится ничего прямого (или, если дословно: "Aus so krummem Holze, als woraus der Mensch gemacht ist, kann nichts ganz Gerades gezimmert werden"). Отсюда протопия романа - не как фантазия, а как "опережающий реализм", как реалистичный, прагматичный чертёж новой цивилизации, нового будущего, в котором хочется жить.  Здесь вовсе не ставится задача переделать "кривую" природу человека, ибо это невозможно ни метафизически, ни практически. Но можно сделать так, чтобы страх остался только субъективным чувством,а не субстанцией общественного бытия.

Если всё это в романе Константина Волкодава - не философия, то что тогда вообще философия? И уместно ли тогда говорить о философии того же Достоевского, не написавшего ни одной философской монографии и ни одного метафизического трактата? Вопросы риторические.

Интересно, что автор знает слово "метафизика", я специально набрал по поисковику, оно употребляется в романе 10 раз, и все время в каком-то неопределенно обывательском аспекте: метафизический взгляд, метафизический разворот, метафизическая возможность и даже метафизическая опаска. Наверное, только в последнем случае могу согласиться с таким употреблением, потому что оно выдает (фрейдовская проговорка) природу и сущность страхов автора, обретших форму метафизической силы.

На мой взгляд, странно было бы усомниться или удивиться, что Константин Геннадьевич Волкодав знает слово "метафизика". Помимо всего прочего он - доктор богословия, автор работы "Религиозные аспекты атеизма: атеизм, ислам и христианство на языке метафизики". В том числе им сформулирован "частный принцип причинности: всё, что возникло из небытия, возникло по причине творческого акта личности, имеющей свободную волю. Отличительной особенностью этого принципа являются понятия небытия и личности, выходя-щие за рамки физики. Таким образом, данный принцип относится только к метафизике. Поэтому мы его назвали «Частным». Также этот принцип можно назвать «Феноменом творчества». Что-либо, возникшее из небытия, не может быть связано со своей причиной каким-либо законом, поскольку в небытии вообще нет никаких законов, и не может быть никаких связей с чем-либо. Творческий акт происходит по свободной воле творца, вызывающего что-либо из небытия". Для нас с Вами это не особо ново, ибо такой аспект человеческой свободы как способность творения-из-ничего новых смыслов обсуждали (да и ныне периодически обсуждаем) уже много лет. Но всегда приятно встречать резонанс единомыслия и с той стороны, откуда не ждёшь.

Что же до страхов, то психологически их у всех полным-полно. Такова уж падшая человеческая природа. Даже неважно, как при этом относиться к библейскому повествованию о грехопадении перволюдей - как буквальному описанию или как к мифу (в смысле мифо-логосности, а не мифо-ложности). В любом случае нельзя не заметить, что первое, что они испытали - это стыд и страх, даже от Бога прятались: "И услышали голос Господа Бога, ходящего в раю во время прохлады дня; и скрылся Адам и жена его от лица Господа Бога между деревьями рая" (Быт. 3:8). С тех пор и бытует страх - по крайней мере в трёх своих ипостасях: страх витальный, страх социальный и страх экзистенциальный. Причём первый и третий бывают не только пагубными, но и спасительными. Однако в истории философии вообще (и метафизики, в частности) не очень-то часто встречается онтологическое понимание социального страха. Прослеживаются как бы две не очень-то пересекающиеся линии: проблематика Entfremdung, отчуждения (Руссо - Гегель - Фейербах - Маркс - Богданов (Малиновский) - Бердяев) и проблематика экзистенциалов страха, трепета и ужаса (где наиболее значимы, пожалуй, Кьеркегор и Хайдеггер, хотя началось ещё от некоторых досократиков, Эпикура и стоиков). Ныне (ещё с прошлого века) действует тенденция, по которой на основании любого явления формулируется как бы своя философия. Так, есть "философия надежды" (Блох), есть "философия мечты" (Розов, Охоцимский), есть "философия небытия" (Чанышев, Солодухо), есть и "философия страха" (вышедшая на русском лет десять назад книга Ларса Свендсена так и называется). Однако и здесь страх более рассматривается субъектно, нежели объектно. Конечно, это упрощённо и пунктирно, но акцент на страхе как онтологическом и антропологическом основании общественного бытия современной (и не только) цивилизации, а также формулирование реалистичного алгоритма коренного изменения положения дел - это всё же в значительное степени новое слово.

Константин, возвращаясь к нашему разговору о читателях-писателях, хочу попросить у вас прощения за то, что и на нашем "альтернативно одарённом" ресурсе возникает иногда то явление, что так типично для нынешних "профессиональных лит-союзов" и так отвращает от них искреннюю и любящую литературу душу, хоть писательскую, хоть читательскую - впрочем в любящей литературу душе это единое целое.

Имею в виду "профессионально написанные литературоведческие рецензии". Все они пишутся по шаблону, а вот положительная или отрицательная коннотация таких рецензий определяется посторонними предмету соображениями, как правило - отношением к личности, её связям или возможностью использовать её в каких-то личных целях, не имеющих никакого отношения к литературному произведению и его качеству, а тем более - к читателю. Думаю, вы не раз сталкивались с таким явлением, как и я. Рецензия - средство, писатель - функция, а читатель вообще никого не волнует или волнует тоже как функция массовости продаж, если данный писатель или произведение попадает в рыночный механизм, но тоже по посторонним литературе мотивам.

Менее всего я ожидал столкнуться с чем-то подобным на нашем ресурсе. Казалось, нет на то никаких рациональных причин. Однако я забыл о межличностных отношениях и мотивах за последние годы спокойной жизни на нашем тихом форуме. На мой взгляд, самое унизительное для писателя - это неискренность отклика, не важно положительного или отрицательного. Отклика не на его творчество, а как средства использовать его личность в каких-то своих, не имеющих никакого отношения к литературе целях.

Я обещаю вам одно: если по прочтении этого романа (а читаю я медленно, потому что читаю только тех авторов, которых уважаю) у меня появится в душе на него читательский отклик, то этот отклик будет искренним. Появится ли он, я не знаю. Но знаю точно, что не буду использовать ни ваше творчество, ни вашу личность как средство в каких-то своих играх и манипуляциях.

Считаю тему недостаточно проработанной. Нет полноты, нет завершенности цикла.

Эти возражения обращены ко мне или к автору романа? Надеюсь, он тоже ответит Вам по существу.

А что до моего понимания, то хэппи эндов не предвидится и в Цивилизации Садовников, если её удастся реализовать на практике. Выбор-то невелик: либо удерживать в человеке зверя и заставлять хотя бы внешне быть добрым да честным под страхом наказания, либо создать такие социальные условия, при которых человеку выгоднее быть добрым и честным, нежели наоборот. Хотя человеческая природа так и останется падшей, от чего излечить её может лишь Господь Бог. Но общество "Сада по ту сторону страха" по крайней мере сможет быть более человечным, нежели современное.

Вообще, на мой взгляд, гораздо более проблематичен не "энд" (хоть хэппи, хоть нет), а "э ин архэ" - в начале. Кто начнёт? Где в нашей бренной реальности тот Семипалин, обладающий почти безграничной властью генсека мощной сверхдержавы, который инициирует означенную антропологическую трансформацию? Человечество никогда не отказывается от старого без самой крайней на то необходимости. А она возникает лишь на краю тотальной гибели - да и то, если этот край сумеют осознать. В истории было немало цивилизаций, погибших только от того, что там не сумели вовремя осознать надвигающийся крах. Но почему то, что не раз случалось с разными частями человечества, не может повториться-приключиться со всем человечеством в целом, где гарантии? Вот в чём главный вопрос.

Я на некоторое время потерял ссылку на этот пост, так как его перенесли в другой раздел.

Техническая справка: от переноса в другой раздел ссылка темы не меняется. Вы можете настроить уведомления на почту о появлении новых ответов в вашей теме.

Но мне бы хотелось продолжить диалоги с вами и в нескольких других темах, а может быть, и в тех, на которые я там давал ссылки. Так будет интереснее. И для участников диалога и для читающих их.

В обсуждаемом романе также обсуждалась эта проблема: как привить обществу высокие идеалы без насилия, без революций, инквизиции и гонений на оппозицию.

Например, в этой теме у нас обсуждались та же проблема (и с разных сторон - участниками с разными взглядами). Да и вообще весь раздел "Богочеловеческий социализм" посвящён образу будущего. А это и есть самая актуальная тема в любую переходную эпоху. Причём образ будущего не столько строится, сколько вспоминается - прошлое активно и творчески вторгается в работу памяти о будущем. Это очень перекликается и с вашими идеями, и с тем жанром, в котором они изложены.

Я бы вообще перенёс эту тему не обратно в раздел "Религия, философия, искусство", а именно в "Богочеловеческий социализм". Хотя и раздел "Роза Мира, творчество диалога" для неё подходит, но он слишком у многих ассоциируется только с именем Даниила Андреева и его книгой. В общем, будет время, Константин, просмотрите не только тему по ссылке, но и весь раздел, где она находится. Мне кажется, найдёте там немало смысловых перекличек со своим романом, а может, и открытия какие-то сделаете для себя.

На этом сайте, наверное, уже много раз говорилось, что читатель — отчасти и писатель, то есть читатель должен иметь в сердце своём, хотя бы интуитивно, смутно, те же мысли, что писатель излагает в книге. Подобное стремится к подобному.

Да не отчасти и не только в сердце, а в самом буквальном смысле слова. Интерактивный читатель уже стал писателем. А вот огромная часть писателей так и не стали читателями. Вот ещё где проблема. И начинать её решать нужно с себя, вернее - иного решения у неё и нет.

Возвращаясь же к роману (где помимо всего прочего критикуются и негативные стороны излишней цифровизации, в том числе применительно к Китаю), хочу сформулировать один из важнейших вопросов, ответ на который для меня по-прежнему не вполне ясен: в чём принципиальное различие упоминаемых в романе гипотетических социальных коэффициентов и индексов, которые применительно к людям определяются посредством искусственного интеллекта, от реально существующей китайской компьютерно-цифровой системы социального рейтинга

Вопрос о различии гипотетических индексов в романе и системы социального рейтинга в Китае действительно важный. Нужно признать, что опасность действительно есть.
Один и тот же цифровой инструмент может служить и общественной ответственности, и тотальному контролю. Различие определяется не алгоритмом, а тем, кто контролирует его самого.
Я предполагал, что система социальных коэффициентов и индексов, действующая посредством искусственного интеллекта, будет оценивать только фирмы, организации и государственных чиновников, и только в тех областях, которые касаются влияния на общество и природу. Личная жизнь граждан (если она не влияет на других граждан) не должна подвергаться контролю и цензуре.
Также в алгоритмы должны быть заложены: прозрачность расчётов, право на обжалование, независимый контроль, ограниченность собираемых данных, недопустимость лишения основных прав и подчинённая, а не властная роль ИИ.
Проще говоря, в Китае строится цифровой концлагерь без границ. Все граждане априори считаются "винтиками" социального механизма и должны соответствовать определённым стандартам. Нарушения караются лишением доступа к транспорту, медицине и т.п. Жестоко. Без права на обжалование и пересмотр дела.
В "проекте Семипалина" социальный механизм должен работать на общее благо, но аудит касается только тех граждан и организации (компании), которые оказывают реальное влияние на общество. И тем строже, чем больше это влияние. Бытовая жизнь обычных людей не подвергается никакому контролю.

Юрию Бухарову и Константину Волкодаву

Слово не воробей. Выпущено. И даже ведь в подзаголовке. Поэтому хочу поговорить об этом слове - "философия".

Уважаемый Юрий Дмитриевич!
Всё, что Вы говорите о литературе, т.е. о втором слове - "роман", я полностью разделяю.
Всё, что Вы говорите о психологии и фобиях, тоже разделяю.
Всё, что Вы говорите о Канте в связи с его работой "К вечному миру", отношу к политологии.
Всё, что Вы обозначаете словами "философия надежды" и "философия мечты", отношу к футурологии.
Всё, что Вы говорите об ИИ, хоть сильном, хоть слабом, очень важно, а для судеб человечества, может быть, важнее, чем вся философия, только всё это - разговоры об ИИ, и никакой философии я тут не вижу. Но, может быть, только я не вижу, поправьте меня вместе с автором, пожалуйста.

Я не сомневаюсь в философской компетенции К.Г. Волкодава, я усомнился лишь в правильности выбора автором квалификации "философский" для своего романа. 
Вы сами подтвердили его компетентность, но строчками почему-то не из романа, а из другой работы ("Религиозные аспекты атеизма"). И если взять оттуда понятия "бытия и небытия", "причины и свободы", "творческого акта и новых смыслов", то, соглашусь, это философские и метафизические понятия и принципы, а некоторые из них даже трансценденталии. Но при чем здесь роман?

Уважаемый Константин Геннадьевич!

Я отнюдь не призываю Вас превращать литературный роман и тем более сценарий фильма в философский трактат. Мне просто эта составляющая показалась достаточно популистской и сухой. А когда Вы добавили: если кому-то интересно более "сухое" изложение... - вряд ли это прибавило интереса. Потому что для меня философия - это нечто живое, уникальное и самобытное. Даже когда Вы пишите, что:

эта книга написана не для философов, а именно для "широкой публики".

Замечу, что, например, диалектика хоть от Гегеля для профессионалов ("Наука логики"), хоть "Диалектика для чайников" - всё равно диалектика. Поэтому и метафизика, хоть высокого полета, хоть для широкой публики, должна оставаться метафизикой по сущности, а не просто красивым словом, вставленным для слога и стиля.

Впрочем, чтобы не быть голословным, тоже поделюсь планами. С сентября я хочу открыть тему или собрать в интерактиве (онлайн) живую группу желающих поговорить исключительно о метафизике. Причем, без всяких добавок "роман", "сценарий", "фантазия", "страсти по ИИ" и т.п., чтобы не терять время, которое и так само теряется.

каждое поколение должно не просто получить в наследство Созданную Ценность, но доказать, что способно её сохранить и умножить.

За две тысячи лет после прихода Спасителя поменялось не одно поколение. Сколько должно смениться еще поколений?
Тем не менее, уже есть люди, оставляющие свои многомиллиардные состояния обществу, а не детям. И это радует: массовость таких поступков может изменить мир.

Наследство может стать почвой для дальнейшего роста, а может — средством паразитирования на чужом труде.

Уже существует определенная статистика: первое поколение строит, второе приумножает или держит на плаву, а третье - транжирит все и банкротится.

диалектика хоть от Гегеля для профессионалов ("Наука логики"), хоть "Диалектика для чайников" - всё равно диалектика.

Сергей, спасибо за развёрнутое пояснение. Теперь точка нашего расхождения стала понятнее.
С вашим примером о «Диалектике для чайников» я согласен: доступность изложения не должна уничтожать сущность предмета. Но философское содержание моего романа заключается не в частоте употребления слова «метафизика» и не в попытке построить внутри художественного произведения новую систему бытия и небытия.
Из вашего разграничения складывается впечатление, что философией вы признаёте преимущественно метафизику, тогда как всё остальное распределяете между психологией, политологией, футурологией и разговорами об ИИ. Однако эти области не исключают философского уровня рассмотрения.
Психология исследует, как человек испытывает страх; философская антропология спрашивает, что происходит с человеком, когда страх превращается в основание общественного порядка. Политология изучает устройство и функционирование власти; политическая философия спрашивает, что делает власть нравственно легитимной. Футурология прогнозирует возможное будущее; философия спрашивает, какое будущее достойно человека. Технический разговор об ИИ касается возможностей алгоритма; философия техники — свободы, ответственности и границ передачи человеческих решений машине. И работа Канта «К вечному миру» всё-таки относится не только к политологии, но и к классической политической философии.
Философское ядро романа образуют вопросы: можно ли построить более нравственное общество, не предполагая предварительного нравственного совершенства каждого человека? Формируют ли институты человека или лишь ограничивают его? Где проходит граница между внешним принуждением и внутренней добродетелью? Что такое ценность, если её нельзя свести к цене? Может ли общество отказаться от страха как главного инструмента порядка, не разрушив при этом сам порядок?
Это не украшения сюжета: именно столкновение различных ответов на эти вопросы движет сюжет и определяет поступки героев.
Я не называю роман метафизическим и не утверждаю, что в нём создана новая метафизическая система. «Философский роман» и «метафизический трактат» — не синонимы. Метафизика является одной из областей философии, но едва ли одной ветви следует предоставлять право называться всем деревом.
О «сухости» третьей книги я сказал в том смысле, что, в отличие от романа, в ней нет личных историй героев и «киношных» сцен.

Мне просто эта составляющая показалась достаточно популистской и сухой.

Но всё же «популистский» означает не просто доступный широкой публике, а сознательно упрощающий проблему и льстящий распространённым предубеждениям ради одобрения. Если вы укажете конкретные положения романа, которые считаете таким упрощением, их можно будет обсудить по существу. Спорить же о жанровом подзаголовке без разбора самих идей, боюсь, вскоре станет менее плодотворно, чем разговор об этих идеях.
Ваш замысел отдельной беседы исключительно о метафизике представляется мне вполне законным и интересным. Но это выбор предмета для конкретной группы, а не универсальная граница философии. Философия перестаёт быть живой не тогда, когда входит в роман, политику или разговор о технологиях, а тогда, когда перестаёт спрашивать, что всё это означает для человека, его свободы и ответственности.