Мой читательский отклик на роман К. Волкодава
«Сад по ту сторону страха, или когда хищник становится садовником»
Вместо эпиграфа:
«
Её тайное имя никому неизвестно, но вы зовёте её Добродетелью, Праведностью или Порядочностью. А по мне – так она просто ханжа. Когда я случайно захожу в её владения, то, поняв, где я, ухожу на цыпочках, приподняв края платья, чтоб не оскверниться прикосновением к её земле. За что я ненавижу её? Да за то же, за что Авель должен был ненавидеть Каина, если бы не был так добр. За то, что она человекоубийца. «Добрыми намерениями устлана дорога в ад», – говорите вы. Слабо сказано. Дорога туда устлана благими деяниями. Неужели вам не хватило Евангелия, чтобы понять это? Или вы вправду думаете, что те, кто ломал и истязал людей в подвалах инквизиции или в застенках НКВД, были сплошь садистами или ворами и лихоимцами? Нет, среди них было множество честных служителей моей сестрички, веривших, что они делают благое дело, как и те, кто отдавал на казнь Христа. «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб» (Ин.11.50)… Они почти не изменились с тех пор. Может быть, моя ненависть происходит от того, что я в душе христианка?»
Когда Толстого спросили, о чём роман «Анна Каренина», он сказал: «Чтобы ответить на этот вопрос, мне пришлось бы написать роман заново»… Роман Константина Волкодава предваряют два предисловия-рецензии, в которых подробно излагаются основные идеи и рассказывается, о чём роман. Далее идут уже два авторских введения, в которых также и вновь раскладывается по полочкам идейная составляющая, а заодно объясняется, какой герой какую идею собой олицетворяет и аллегорией чего именно является.
В этой теме упоминался «принцип айсберга» Хемингуэя как литературного приёма. На мой взгляд, в данном случае мы имеем дело с прямой противоположностью этого принципа и отношения к читателю как сотворцу – автором не просто многократно разжёвываются идеи романа, но все его герои являются ходячими аллегориями, смысл которых раскрывается уже во введении. В заключение романа около 20 страниц занимают Избранные афоризмы («Это цитатник книги – шкатулка смыслов. Здесь мы собрали самые значимые цитаты, идеи и афоризмы романа», – поясняет автор.) Афоризмы-цитаты разбиты на 14 категорий, чтобы читатель не перепутал, видимо, какой афоризм к какому смыслу следует отнести.
Как читатель, скажу честно: я роман прочитал только потому, что пообещал это автору. Основной текст мне ничего нового не открыл после четырёх введений. А собранные любовно автором афоризмы-цитаты в конце книги пригвоздили её идеи намертво, сняли все вопросы – о чём и зачем эта книга. Кроме одного вопроса: нужна ли такая развёрнутая на 200 страниц иллюстрация изложенных в начале идей и афоризмов в конце? Герои романа только и делают, что говорят газетными статьями о той или иной социальной идее и способе её реализации (живые люди при всём желании так бы говорить не могли). Читателю не просто разжёвываются все авторские мысли, но тщательно и многократно объясняется, к какой и как нужно относиться: какая ложная, а какая истинная и почему.
Чувствуешь себя, читая этот роман, не просто ведомым за руку, но школьником, которому долго и занудно учитель объясняет, что такое хорошо и что такое плохо. Это мучительно скучно. Всё настолько предсказуемо и понятно, что начинаешь тихо ненавидеть учителя, считающего тебя полной посредственностью и продолжающего тебе методично растолковывать прописные истины. Скука и есть антихудожественность. Если бы в «Анне Карениной» остался один доктринёр Лёвин (выразитель идей Толстого и самый художественно слабый персонаж романа, неудача автора), то и он бы не навевал такой зевоты на читателя, как все до единого персонажи данного произведения.
С формой не получилось, как и всегда бывает, когда писатель пытается натянуть художественность на заранее заготовленный им идейный каркас. Талант может спасти, увести автора в сторону, увлечь, заставить забыть о своей доктрине. Такие нечаянные открытия и есть самое интересное в литературе. Но в данном случае автор ни на йоту не отклонился от продуманного плана и буквально
доказал это сомневающимся, припёр их к стенке собранными в конце избранными самоцитатами. Повторенье – мать ученья.
Но вот само это ученье, сами идеи, которые побудили автора искать для их выражения литературную форму (попытка неудачная, форма не получилась), заслуживают внимания. Это серьёзные и больные идеи, которыми мучится человечество уже третий век, когда старая государственная форма становится всё более ему тесна, а мечта о будущем единстве всё отчётливее проявляется на горизонте истории.
Вновь вернусь к удивительным перекличкам и совпадениям идей Константина Волкодава с социальной составляющей мифологии «Розы Мира» Даниила Андреева. И могу только в очередной раз посетовать, что сам Константин незнаком с этой книгой. Мог бы получиться интересный разговор – в сравнительной плоскости. Совпадает и время, и место действия исторической развилки оптимистического сценария Розы Мира и альтернативной истории в «По ту сторону страха». 80-е годы прошлого века. Россия. Видимо, такой сценарий существовал как возможность…
Но у Андреева все сценарии (их несколько) зиждутся на мистической, метаисторической и религиозной глубине. А не на рациональной схеме, как у Волкодава или Чернышевского. Параллель с романом «Что делать?» у меня возникла сразу же, с первых строк авторского введения и только усиливалась по мере чтения. В школе я так и не смог себя заставить дочитать до конца роман Чернышевского, он навевал на меня непреодолимую сонливость. А после школы и надобности таковой уже не было. Хотя другую школьную программу (Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Толстого, Достоевского, Гончарова, Тургенева, Лескова, Чехова) читал, если начинал, до конца и не мог оторваться – интересно же! Хотя и тогда Лёвин своим доктринёрством меня не на шутку раздражал…
Почему же даже самый оптимистичный сценарий у Андреева, «золотой век» единого человечества со всеми его храмами, культурой, системой воспитания и образования, благополучием, духовным богатством срывается в ад? Этого вопроса в романе Волкодава нет, как и в романе Чернышевского. И быть не может. Рацио такого срыва не предусматривает. Разумный эгоизм, выгода быть добродетельным представляются гарантией от срывов в бездну.
Невольно прорывается здесь голос подпольного человека Достоевского:
«
О, скажите, кто это первый объявил, кто первый провозгласил, что человек потому только делает пакости, что не знает настоящих своих интересов; а что если б его просветить, открыть ему глаза на его настоящие, нормальные интересы, то человек тотчас же перестал бы делать пакости, тотчас же стал бы добрым и благородным, потому что, будучи просвещенным и понимая настоящие свои выгоды, именно увидел бы в добре собственную свою выгоду, а известно, что ни один человек не может действовать зазнамо против собственных своих выгод, следственно, так сказать, по необходимости стал бы делать добро?»
«
А что, господа, не столкнуть ли нам всё это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с тою целью, чтоб все эти логарифмы отправились к чёрту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить!»
Собственно, эти две небольших цитаты классика заключают в себе суть моих возражений ведущим идеям романа. Поэтому развёртывать подробнее свою аргументацию не буду. Всё это много раз и без меня было сказано, начиная с авторов «Вех». Круг проклятых вопросов, который первым возникает при соприкосновении с любой социальной утопией (мечтой) этими словами подпольного человека очерчен, а реальная история его только продолжает и продолжает описывать…
Был бы такой Семипалин в реальности, такая партия и программа, я бы за них проголосовал. Но вступать туда и даже агитировать воздержался. Ставка на искусственный интеллект в реализации этой программы мне представляется неубедительной. Мечта и реальность, их взаимоотношения в культуре, – вот ещё один круг открытых вопросов, следующий. А за ним есть ещё и ещё… Но голому рацио они уже не доступны, поэтому и говорить тут не о чем. Упование на рациональность в программе Семипалина мне видится таким же прекраснодушием, как и ставка на ИИ.
И вот ещё о чём подумалось при чтении этого романа. Современный писатель – явление настолько типичное, насколько и новое в культуре. Печатный станок породил массового читателя и профессию писателя. Интернет породил массового писателя и профессия девальвировалась, стала обыденностью. Лёгкость публикации вызвала из столов тысячи и тысячи пишущих, разучившихся по ходу своего писательства читать себе подобных. Да и зачем? Никаких сил не хватит на то человеческих. Каждый мнит писателем себя, а остальных – графоманами. И это нормальная психологическая защита, иначе – отчаяние. Мне представляется не столько художественным изъяном разжёвывание идей романа в нескольких предисловиях и собранные в конце афоризмы по категориям, сколько
криком о помощи: читатель, не проходи мимо, посмотри, какие тут идеи важные и интересные, какие тут афоризмы!..
Увы, не докричимся. Останется ли что-то от современной писанины в культуре? Разве что чудом… Но это чудо не произойдёт, пока человек не пресытится лёгкостью публикации, не затоскует по медленному и вдумчивому чтению, не вернёт себе способность мечтать над книгой и перечитывать её. И пока этого не случилось, нам остаётся одно – принять как данность, что формат письменной речи перестал быть искусством. В социальном плане. А то, что ещё остаётся искусством в этом формате, обречено на одиночество. И нет никаких гарантий, что шедевры современной литературы (а они есть!) дойдут до потомков, останутся в культуре.
Я не исключаю и такого варианта, что останется навеки в культуре только классика, а всё остальное – уже нет. С этим трудно смириться, почти невозможно, но пока это самая вероятная реальность. Мы ждём друг от друга откликов на наши тексты, но не можем заставить себя читать тех, от кого эти отклики нам так нужны. И вот как эту проблему решить и решаема ли она вообще – я не знаю. Но я обещал (уже не как читатель, а как редактор) прочесть этот роман и обещание своё выполнил. И как сумел, написал о своём впечатлении. Искренно написал. А по-другому – не вижу смысла.
