Кто может в текущей исторической реальности запустить процесс "преображения природы государства"?
Ярослав, по вашему глаголу прочитал тему «100 лет с Лениным, после Ленина и без Ленина». Написал там ответ.
Теперь здесь.
Кто делает и что делать?Теперь вы подошли, как мне кажется, к самому трудному узлу всей концепции. Сформулировать, каким должно быть государство, несравненно легче, чем ответить, откуда возьмутся люди, способные его создать, не превратившись по дороге в очередных детей старой системы.
Под словом «кто» я тоже не подразумеваю одного только идеального вождя. Семипалин является литературным фокусом (эпицентром), в котором собраны воля, ответственность и историческая инициатива, но государство не может состоять из одного Семипалина. Оно состоит из миллионов людей, а действуют от их имени тысячи чиновников, судей, военных, предпринимателей, специалистов, учителей и политиков.
Поэтому вы правы: институты нельзя противопоставлять людям. Однако столь же неверно было бы растворить институты в людях.
Институт — это не безличный механизм, упавший с неба. Это человеческое решение, которому придали долговременную форму. Люди создают институты, но затем институты начинают отбирать, воспитывать и деформировать людей. Если система продвигает наверх наиболее честных и компетентных, она постепенно приобретает их черты. Если она вознаграждает лояльность, беспринципность и способность скрывать неприятную правду, то даже вполне приличные люди, входя в неё, вынуждены либо приспосабливаться, деформироваться, либо уходить.
Поэтому вопросы «кто делает?» и «что делать?» нельзя разорвать. Нравственный человек без разумной институциональной архитектуры останется одиноким праведником или будет устранён. Самая совершенная архитектура без ответственных людей превратится в пустую декорацию, за которой продолжится прежняя жизнь.
Институты — это застывшие человеческие отношения. А люди — это ожившие последствия институтов.
Пример распада СССР, который вы приводите, как раз это подтверждает. Да, партия, государственный аппарат и даже силовые структуры перестали верить в собственную идеологию. Но почему именно такие люди оказались наверху? Почему система утратила способность говорить себе правду, обновляться, признавать ошибки и выдвигать тех, кто ещё мог мыслить творчески?
Духовное разложение и институциональную деградацию здесь невозможно отделить друг от друга. Коммунистическая партия утратила веру в коммунизм, но сама её организация десятилетиями отбирала людей, способных повторять положенные слова независимо от того, верили они в них или нет. Когда служебное продвижение зависит от правильности речи, а не от соответствия слова делу, лицемерие перестаёт быть личным пороком и становится профессиональной квалификацией.
Вы спрашиваете, не должна ли появиться партия, вооружённая программой преобразования. Теоретически — да: для изменения законодательства, бюджета, собственности и государственного аппарата политическая сила необходима. Но я не думаю, что Цивилизация Садовников может начаться с создания очередной «единственно правильной» партии, которая сначала захватит власть, а затем осчастливит человечество. Тогда мы слишком быстро вернёмся к ленинскому: «Есть такая партия!» — и получим не преодоление прежней логики, а её повторение под новым названием.
Новая цивилизация не может быть введена декретом. Прежде чем возникнуть в масштабе государства, она должна научиться жить в малом: в местном самоуправлении, общественных организациях, научных сообществах, предприятиях, кооперативах, образовательных проектах, независимом аудите, новых формах собственности и взаимной ответственности. Она должна сначала доказать, что её принципы способны работать среди несовершенных людей, а не только в книгах и программах.
Цивилизацию нельзя выиграть на одних выборах. Она должна созреть внутри старого мира прежде, чем получит политическое имя.
Разумеется, здесь возникает именно та опасность, о которой вы говорите. Долго играя по правилам существующей системы, движение рискует стать её частью. Деньги создают зависимость, медийное продвижение требует упрощения, партийная дисциплина порождает иерархию, борьба за власть постепенно делает власть самоцелью. Никакой нравственной клятвой этого не предотвратить.
Поэтому новое движение должно отличаться не только программой, но и собственной внутренней архитектурой: прозрачностью финансирования, сменяемостью руководителей, разделением денег и принятия решений, независимым аудитом, правом меньшинства на возражение, возможностью отзыва представителей и обратимостью решений. Иначе партия, обещающая преобразить государство, раньше сама будет преобразована государством.
Гарантий всё равно нет. Но отсутствие абсолютной гарантии ещё не означает отсутствия различий между более и менее опасными конструкциями. Мост может обрушиться при землетрясении, однако из этого не следует, что его можно строить без расчётов.
Что касается Семипалина и альтернативного 1989 года, здесь я соглашусь: его появление крайне маловероятно. Более того, одного Семипалина было бы недостаточно. Нужна команда людей, способных понять его замысел, перевести его в решения и не предать при первом серьёзном сопротивлении.
Но альтернативная история и не является статистическим прогнозом. Она позволяет допустить одну невероятную развилку, чтобы исследовать её последствия. В этом смысле появление Семипалина — исходное допущение романа, а не предлагаемая мною технология политического перехода.
Альтернативная история покупает у воображения одно чудо, чтобы проверить, сколько чудес потребуется после него.
При этом ваше замечание остаётся справедливым: происхождение не одного только Семипалина, но и всей его команды в советской элите требует особого объяснения. Роман показывает сопротивление преобразованиям, но вопрос о формировании самих носителей нового сознания действительно глубже любого политического сюжета.
Я согласен и с тем, что советский проект теоретически мог получить иной импульс через встречу с русской религиозной философией. Однако я бы очень осторожно говорил о её превращении в государственную идеологию. Замена обязательного Маркса обязательным Соловьёвым ещё не является духовным преображением. Если философия становится государственной догмой, чиновник вскоре научится цитировать «Чтения о Богочеловечестве» с той же безупречной пустотой, с какой прежде цитировал решения партийного съезда.
Религиозная философия могла бы стать источником нравственного обновления культуры, но не очередной монополией на истину. Дух нельзя назначить постановлением Политбюро.
Поэтому и альтернативная история с нераспятием Христа имеет философский смысл независимо от того, насколько она исторически вероятна. История действительно не имеет сослагательного наклонения как свершившийся факт, но нравственная философия без него невозможна. Если человек ни в один момент не мог поступить иначе, то исчезают и свобода, и ответственность. Вопрос «что могло бы произойти, если бы человек ответил иначе?» позволяет увидеть не отменённую реальность, а нравственный вес однажды сделанного выбора.
О демократии и авторитаризмеС Вашей критикой современной массовой демократии я во многом согласен. Выборы действительно могут становиться спектаклем, публичные политики — сменяемыми актёрами, а реальные центры принятия решений оставаться в тени.
Гражданину предлагают выбрать лицо, но не позволяют увидеть систему интересов, денег и обязательств, которая этим лицом управляет.Однако я не думаю, что сущность демократии заключается именно в снятии личной ответственности с элиты. Это одна из возможных и очень распространённых её деформаций, но не исчерпывающее определение.
Демократия ценна не потому, что большинство всегда право, и не потому, что выборы непременно приводят к власти лучших. Её достоинство гораздо скромнее: она создаёт возможность мирно исправить ошибку, отстранить правителя и публично потребовать ответа. Это не машина производства мудрости, а один из механизмов ограничения необратимости.
Авторитаризм может казаться честнее, поскольку на вершине видимо конкретное лицо. Но видимость лица ещё не означает действительной ответственности. Если правителя нельзя отстранить, расследовать его решения или заставить возместить причинённый ущерб, то его «личная ответственность» остаётся только внутренним переживанием — возможно, искренним, но политически непроверяемым.
Портрет на стене ещё не является механизмом ответственности.
Помазанник действительно может чувствовать ответственность перед Богом и народом значительно глубже, чем избранный на четыре года менеджер. Но он может и не чувствовать её вовсе. Земное общество не способно ждать Страшного суда, чтобы остановить ошибку правителя, совершаемую сегодня.
Поэтому близкая вам идея власти как служения мне тоже близка. Но остаётся вопрос: кто определяет, действительно ли власть служит? Кто может прекратить это «служение», если оно превратилось в насилие?
Служение, которое невозможно проверить и отозвать, слишком легко становится господством, сохранившим смиренный словарь.
Вероятно, вы правы, что привычная бинарная логика «демократия — авторитаризм» исторически исчерпывается. Будущие формы власти могут оказаться совсем другими. Мне интересна упомянутая вами фрактальная демократия: непосредственное участие на местном уровне, последующее делегирование снизу вверх, право отзыва и принцип, согласно которому решение должно приниматься на самом низком уровне, способном нести за него ответственность.
Но, отказываясь от нынешнего политического театра, важно не выбросить вместе с ним право согласия, сменяемость, разделение власти, публичность, возможность обжалования и защиту несогласного. Формы демократии могут умереть. Нравственная необходимость ограничивать власть от этого не исчезнет.
То же относится и к искусственному интеллекту. Я не полагаюсь на то, что миллионы программистов сами собой обеспечат добросовестность открытого кода. Вы правы: никто не обязан допустить их к реальному контролю, а открытый код может соседствовать с закрытыми данными, секретными критериями и недоступной вычислительной инфраструктурой.
Открытость кода — лишь первое условие, но никак не гарантия. Нужны независимый аудит, публичность критериев, разделение функций, конкуренция механизмов, право человека получить объяснение и обжаловать решение, ограничение собираемых данных, обратимость и минимальный радиус поражения ошибки. Система должна проектироваться исходя не из надежды на мудрых правителей, а из возможности её захвата хищниками.
ИИ не создаёт нравственного отбора. Он лишь позволяет дешевле и быстрее применять выбранные людьми критерии. Если критерии ложны, искусственный интеллект не исправит ложь — он придаст ей быстродействие.Что касается глобальной Системы, я тоже вижу опасность её способности поглощать собственную критику и превращать даже протест в товар. Но мне кажется важным не наделять её излишней метафизической цельностью. Если представить Систему единым всесильным субъектом, тогда действительно останутся только Чудо, Катастрофа или Революция.
Но в действительности она состоит из множества связанных, конфликтующих и не всегда согласованных механизмов: финансовых стимулов, цифровых платформ, бюрократий, корпораций, государственных интересов, потребительских привычек и человеческого страха. Именно поэтому в ней существуют трещины, противоречия и пространства действия.
Чем более всемогущей мы воображаем Систему, тем меньше ответственности оставляем конкретным людям, которые ежедневно поддерживают или изменяют её правила.
Так кто же всё-таки может начать преобразование?У меня по-прежнему нет готового исторического имени. Но теперь я сформулировал бы ответ точнее. Это не один Семипалин, не одна партия, не программисты, не церковь и не искусственный интеллект. Это может быть лишь складывающаяся коалиция разных людей и сообществ, которые начинают практически осуществлять новые отношения ещё до получения государственной власти: в культуре, экономике, местном управлении, образовании и технологиях.
Не новый авангард, присвоивший право вести человечество, а экология взаимно ограничивающих сил. Не сила, которая однажды захватит всю власть, а порядок, затрудняющий захват всей власти кем бы то ни было.
И здесь я возвращаюсь к сказанному вами об Интерактивной книге и ответственности слова. Вы правы: без культурного слова никакая институциональная архитектура не удержится. Институт, утративший связь со смыслом, становится машиной. Но и слово, не получившее формы в человеческих отношениях и правилах, рискует остаться проповедью, которой восхищаются и которую не исполняют.
Слово без архитектуры остаётся надеждой. Архитектура без слова превращается в тюрьму.
О Чернышевском и РахметовеПараллель с романом «Что делать?» не ложная. Более того, она, вероятно, глубже и неудобнее, чем кажется сначала.
В обоих случаях художественное произведение используется как лаборатория общественной мысли. В обоих романах идеи не просто обсуждаются, но воплощаются в героях, отношениях и моделях будущего. И Чернышевский, и я спрашиваем, можно ли согласовать личный интерес с общественным благом, устроив жизнь так, чтобы разумный человек видел собственную пользу в благополучии других?
В этом отношении Созданная Ценность действительно может показаться дальним родственником «разумного эгоизма».
Но между Рахметовым и Семипалиным есть существенная разница. Рахметов превращает себя в революционный инструмент. Его аскеза, включая знаменитое спанье на гвоздях (я когда-то спал на досках
), является тренировкой человека, который должен выдержать будущую борьбу и принести личную жизнь в жертву делу.
Семипалин же пытается создать общество, которому не понадобятся люди, спящие на гвоздях ради революции. Он не столько готовит человека к великому насилию, сколько ищет институциональный порядок, позволяющий обойтись без насилия.
Рахметов готовит своё тело к революции.
Семипалин пытается подготовить институты к тому, чтобы революция не понадобилась.Есть и более глубокое различие. В рациональном эгоизме Чернышевского присутствует надежда, что правильно понятый интерес и правильно организованная среда почти неизбежно приведут человека к общественному благу.
Мой замысел осторожнее.
Человек способен поступать вопреки очевидной выгоде, разрушать даже благоприятные условия, наслаждаться властью и выбирать зло просто ради утверждения собственной воли. Поэтому одних стимулов недостаточно. Институты могут затруднить хищничество, но не способны заменить внутреннее взросление.
В этом смысле параллель с «Что делать?» для меня не только лестна, но и служит предостережением. Роман идей всегда рискует превратить героя в образец «нового человека», а художественный вопрос — в политический катехизис. Поэтому Семипалин должен быть не основателем нового культа, а человеком, создающим порядок, способный существовать без него и исправлять его собственные ошибки.
Если Цивилизация Садовников зависит от вечного присутствия Семипалина, значит, она потерпела поражение ещё до своего возникновения.
Так что параллель с Чернышевским я принимаю — именно как параллель, а не как тождество. «Сад по ту сторону страха» тоже задаёт вопрос «что делать?», но теперь к нему необходимо добавить ещё два:
Кто будет это делать?
И что не позволит делающему превратиться в нового хозяина человечества?