Роза Мира — диалог культур и культура диалога

Мне давно кажется, что наш мир находится не просто в очередном политическом, экономическом или военном кризисе. Эти кризисы — лишь симптомы. За ними скрывается нечто более глубокое: хронический кризис смысла, доверия и человеческого образа будущего.
Мы живём в удивительное время. Человечество научилось расщеплять атом, запускать роботизированные аппараты к дальним планетам, создавать искусственный интеллект, мгновенно передавать информацию через океаны и континенты. Но при всём этом грандиозном техническом могуществе оно по-прежнему мыслит себя существом, которому для порядка необходим страх.
Страх перед врагом.
Страх перед бедностью.
Страх перед хаосом.
Страх перед свободой другого человека.
Страх перед собственной зрелостью.
Мы привыкли считать этот страх реализмом. Но, возможно, реализмом мы слишком часто называем просто хорошо состарившуюся трусость.
Войны снова и снова объявляются неизбежными. Неравенство — естественным. Эксплуатация — эффективной. Борьба всех против всех — почти биологическим законом. Власть уверяет нас, что человек слишком опасен, чтобы ему доверять. Деньги уверяют нас, что всё ценное должно приносить прибыль. Идеологии уверяют нас, что без врага общество утратит форму.
Но что, если всё это не закон природы, а только затянувшаяся историческая привычка?
Что, если человечество веками строило не цивилизацию, а огромную систему оправданий собственного страха?
Мне кажется, сегодня особенно важно снова задать эти почти забытые вопросы. Не потому, что у нас есть готовые ответы. Готовые ответы вообще часто являются самой вежливой формой интеллектуального насилия. А потому, что общество, переставшее задавать большие вопросы, неизбежно начинает поклоняться маленьким выгодам.
Плодом моих многолетних размышлений на эти темы стал роман «Сад по ту сторону страха, или Когда хищник становится садовником».
Это не политический трактат и не программа реформ. Мне не хотелось писать книгу, в которой идеи стоят сухими рядами, как чиновники на приёме. Идеи, если они хотят жить, должны получить плоть, голос, характер, конфликт и судьбу. Поэтому я выбрал форму философского романа-притчи, где размышление о власти, страхе, войне, доверии и человеческом преображении превращается в сюжет.
Действие романа разворачивается в альтернативном 1989 году — на рубеже эпох, когда старый мировой порядок ещё кажется прочным, но возможность иного будущего ещё не окончательно утрачена. Главный герой, советский лидер Иван Семипалин, приходит к выводу, что проблема человечества глубже, чем спор капитализма и коммунизма. Настоящая проблема — цивилизация, построенная на страхе, извлечении и контроле.
Он предлагает иной путь: Цивилизацию Садовников.
Смысл этой метафоры прост. Хищник спрашивает: «Что я могу взять?» Садовник спрашивает: «Что я могу вырастить?» Но речь, конечно, не о том, что люди вдруг станут ангелами. Такая надежда была бы слишком дешёвой, чтобы быть серьёзной. Вопрос в другом: можно ли устроить общество так, чтобы даже несовершенному человеку было выгоднее созидать, чем разрушать; выгоднее выращивать ценность, чем извлекать её из чужой жизни?
Иными словами, можно ли построить такие институты, при которых совесть перестанет быть частным украшением души и станет частью общественной инфраструктуры?
Роман не является утопией. Утопия слишком часто требует от человека стать лучше, прежде чем дать ему право жить лучше. Мне ближе другое слово — протопия: не идеальный мир, а направление движения; не рай на земле, а прагматичный чертёж более зрелой цивилизации.
В книге есть политическая интрига, философские дуэли, заговор, информационная война, предательство и попытка убийства протагониста. Но за внешним конфликтом стоит главный внутренний вопрос: сможет ли человечество однажды отказаться от привычки считать страх своим единственным защитником?
Я хотел бы предложить этот роман не столько как «новую книгу», сколько как повод для разговора.
Можно ли вообще мыслить цивилизацию без культа врага?
Может ли доверие быть не наивностью, а технологией общественного устройства?
Можно ли сделать созидание выгоднее эксплуатации?
Что должно измениться в человеке, в экономике, в политике, в культуре, чтобы хищник действительно взял в руки лейку?
И не является ли наша неспособность представить иной порядок самым надёжным доказательством того, что старый порядок всё ещё владеет нашим воображением?
Мне было бы интересно обсудить эти вопросы здесь, на «Воздушном замке», где ещё сохраняется редкая привычка относиться к мысли не как к развлечению, а как к форме ответственности.
Если роман вызовет спор — хорошо.
Если несогласие — тоже хорошо.
Если хотя бы на мгновение появится ощущение, что мир, построенный на страхе, не является единственно возможным, значит, разговор уже начался.
Мир был создан не для того, чтобы сражаться, а для того, чтобы сажать сады. Всё остальное, возможно, лишь досадное недоразумение, затянувшееся на тысячелетия.
Книгу можно бесплатно скачать на сайте автора:
https://ebook.logoselpidas.com/index.php/ru/downloads/17-sad-po-tu-storonu-straha

Дорогой Ярослав,
спасибо за ответ! Всё в точности так, как вы пишете. Не буду оправдываться, согласен со всеми вашими словами. Иногда я сюда заходил почитать, но писать не было сил. Мы живём в эпоху великого информационного потопа — информации стало слишком много. В следствие этого, из литературы ушёл массовый читатель, а на смену ему пришёл массовый писатель.
А поинтересоваться судьбой и творчеством людей на ресурсе я как-то стесняюсь, и не вижу, чтобы здесь кто-то о своей личной жизни рассказывал.
Но всё же, ещё раз спасибо вам за этот ответ. Он, пожалуй, попал точнее, чем мне хотелось бы признать сразу.
Вы совершенно правы: реальное братство не начинается с больших слов о человечестве. Оно начинается с конкретных людей, с конкретного места, с конкретного внимания к чужому творчеству и чужой судьбе. Абстрактная «Цивилизация Садовников» ничего не стоит, если человек не способен заметить сад, который уже пытались вырастить рядом с ним другие люди.
В этом смысле ваш комментарий для меня не просто замечание к форме поста, а важное уточнение к самой теме. Если я говорю о кризисе доверия и сотворчества, то должен начинать не с человечества вообще, а с тех людей и тех живых мест, где это сотворчество уже было или ещё возможно.
Я благодарен вам за напоминание об этом.
Может быть, это и есть правильное начало обсуждения: не с моей книги как готового произведения, а с вопроса о том, как вообще сегодня возможно живое читательское сотворчество — то самое, без которого любая литература превращается в монолог, даже если говорит о братстве.

не получается там прокомментировать. Выходит сообщение: "Ошибка базы данных
Пожалуйста, повторите ещё раз. Если ошибка продолжает повторяться, обратитесь к администратору".
Если кратко, то "Писатель от Бога" — тот, кто создаёт глубокие идеи и смыслы. "Читатель от Бога" — тот, кто способен эти идеи и смыслы понять, усвоить, оценить по достоинству.

Я тоже скачал роман. И даже пробежался по диагонали, причем очень шрихпунктирной. Я очень люблю изящную словесность. Но как философ безнадежно отстал читать такие книги, где поднимаются философские вопросы, но используют такое многословное выражение. Философы уже давно изобрели методы ужатия смысла. Вплоть до лаконичных формул, за которые нас часто критикуют. А если кратенько, то просто вскрою ряд философских постулатов относительно старттопика К. Волкодава..

Мне давно кажется, что наш мир находится не просто в очередном политическом, экономическом или военном кризисе. Эти кризисы — лишь симптомы.

А коли так, то надо просто признать, что это не кризисы, это перманентная норма и даже сущность истории - пребывать во всех этих катаклизмах и кризисах.

За ними скрывается нечто более глубокое: хронический кризис смысла, доверия и человеческого образа будущего.

А это уж точно неправда. В человечестве во все времена находились люди: мудрецы, святые, ученые, гении, художники, ученые, философы, которые творили такие смыслы и образцы этического поведения. И сейчас они есть. Просто рассредоточены по малым группам. Таков, например, "Воздушный замок", и другие сообщества. В чем проблема?

Человечество... мыслит себя существом, которому для порядка необходим страх.

И далее следует недифференцированный перечень страхов, Но хорошо бы различать:
1) страхи физического существования, которые полезны и естественны (независимо от социума),
2) страхи психологические (фобии), которые противоестественны (неврозы), и их надо лечить (независимо от социума),
3) страхи идеологические, причина которых в идеологиях, но идеологии не устраняются призывами, а лишь другими идеологиями, так что одни страхи меняются на другие,
3) страхи экзистенциальные, это страхи, которые затрагивают конкретно утрату смысла жизни. Экзистенция - это человеческое бытие здесь-и-сейчас, поэтому и рецепты преодоления таких страхов должны быть здесь-и-сейчас, а не отправкой страждущих к футуризмам Сада или Рая.

Мне было бы интересно обсудить эти вопросы здесь, на «Воздушном замке»...

Не знаю, удовлетворил ли я Ваш интерес? Потому что до основной сути решения XX века: что есть экзистениия и как с ней здесь-и-сейчас работать, мы собственно не дошли, а в XXI веке пока еще робко, исподволь выдвигаются решения в новых смыслах.

Ярослав, я никак не ассоциирую себя участником сообщества ВОЗ, меня вполне удовлетворяет роль, которую Вы мне отвели в примыкающих к ВОЗ авторских проектах. Поэтому обвинить меня в гордыне в этом аспекте - совсем не по адресу.
Потом, я никак не имел в виду "высоко мнящие о себе" сообщества, коих, Вы правы, развелось очень много. Я сослался на великих мудрецов, святых, художников, философов, которых в истории найдете предостаточно. 

Конечно, в истории много переломных моментов и даже всяких кризисов, но смотреть на это можно либо объективно, изучая предмет, либо субъективно с мнимыми страхами и фальшивыми мечтаниями. Выбор за каждым.
Похоже, Юрий Бухаров точно схватил суть проблемы: "Всё это - не что иное, как сублимированный "страх перед свободой другого человека" (Константин Волкодав "Мир по ту сторону страха: приглашение к философскому разговору")".

Вы пишите, что "в некоторых философских системах невозможно поставить вопросы истории (личной или общей)". Я не несу ответственность за "некоторые" философские системы, но за себя скажу: я же поставил вопрос об истории в постулатах моего первого сообщения в теме. Посмотрим, можно ли ставить такой вопрос в "системе" К. Волкодава.
Больше того, скажу и за небольшой коллектив мыслителей, в течении пяти лет работавших над теорией трансценденталий, в который, кстати, входил и Юрий Бухаров, и там мы преспокойно (без всяких препон) ставили вопросы, посвященные даже МЕТАИСТОРИИ.

А с Вашими взглядами на искусство я как всегда согласен.

Мне было бы интересно обсудить эти вопросы здесь, на «Воздушном замке», где ещё сохраняется редкая привычка относиться к мысли не как к развлечению, а как к форме ответственности.
Если роман вызовет спор — хорошо.
Если несогласие — тоже хорошо.

Здравствуйте, Константин Геннадьевич! Прочитал Ваш философский роман "Сад по ту сторону страха, или Когда хищник становится садовником", хотя параллельно пришлось читать не только его, но и некоторые другие Ваши работы. Ибо хотя вербально философия и существует в трёх вполне равноправных формах (теоретической, духовно-практической и литературно-художественной), без обращения к Вашим теоретическим текстам, лишь на основании текста литературно-художественного, какие-либо выводы делать не рискнул. Зато дополнительно получил немалое интеллектуальное удовольствие - особенно от той книги, где "атеизм, ислам и христианство на языке метафизики". К тому же в прошлом году и в начале нынешнего в разделе "Интегральная экономика" Telegram-группы по философии неовсеединства (тогда оный мессенджер у нас ещё был доступен) состоялось активное обсуждение схожей проблематики, и тоже был сделан вывод о необходимости ставить во главу угла именно производство ценностей, а не прибыль и не прочие аналогичные показатели. Правда, такой мощной степени проработанности, как у Вас, то обсуждение всё же не достигло, а потом и вовсе прекратилось - по известным техническим, так сказать, причинам. Что до меня, то Ваше творчестве стало настоящим открытием, не побоюсь этого громкого слова, ибо иначе не выразить. Не зря говорится: век живи - век учись. Ну, а свои впечатления от романа решил изложить в виде своего рода рецензии: чтобы, с одной стороны, соблюсти авторское условие насчёт цитирования, но с другой, - всё же представить более-менее полнокровно концептуальную ткань произведения, дабы было понятно и тем, кто роман не читал.


Если рассматривать философский роман Константина Волкодава "Сад по ту сторону страха, или Когда хищник становится садовником" лишь как литературное произведение, то в жанровом, композиционном, стилистическом, образном и т.п. отношениях он весьма прост. В современной "твёрдой" фантастике (раньше бытовавшей под рубрикой "научной") приём переноса в некую альтернативную реальность используется достаточно широко. В том числе для моделирования различных исторических ситуаций. Вот и в данном случае роман переносит нас в 1989 год (а затем в 1990-й) гипотетической Земли-2, которую через "открытое зеркало" наблюдает прошедший через "складку реальности" советский космический зонд.

В действительной исторической реальности, как известно, 1989-й характеризовался в СССР прежде всего пиком перестроечной эйфории, когда прямые телетрансляции с депутатских съездов по популярности превосходили любые развлекательные ток-шоу, а нарастающие признаки грядущей катастрофы ещё не могли пробить слой массовой надежды на чудо: скоро будем жить "как у них". В плане международном эти годы ознаменовались объединением Германии, где ФРГ просто поглотило ГДР под аккомпанемент данных Горбачёву пустых обещаний о нерасширении НАТО на восток, без всяких юридически обязывающих гарантий, которых наш генсек даже не пытался получить. Это к слову о роли личности в истории.

Фактически на этой же роли основано и повествование романа об аналогичных событиях на альтернативной Земле-2. Здесь генсек Семипалин, наоборот, к проблеме германского объединения подошёл с предельной ответственностью. Более того, увидел в этом исторический шанс кардинальным образом изменить всю социальную архитектонику, тысячелетиями основывающуюся на страхе и неизбежно порождающую войны: "Это великий антропологический кризис, это последняя битва за человеческую совесть". Страх здесь берётся не просто как вполне естественное человеческое чувство, а как социально-онтологическая категория, объективированная, опредмеченная и овеществлённая во всём социальном устройстве, основанном не на совести, а на принуждающем насилии, способном производить в самом лучшем случае лишь "святость роботов". Преодолением такого страха и озаботился главный герой романа. Благо, что в той параллельной реальности и в 1989-м уже были доступны все технологические новшества первой четверти 21 века, включая интернет, мобильную связь и искусственный интеллект. Соответственно, основная идея романа - переход от "цивилизации Хищников" к "цивилизации Садовников", где метафора "хищник" используется не в биологическом и даже не только в нравственно-социальном смысле, но и в смысле антропологическом, а "садовник" являет собой новый социально-антропологический тип, который руководствуется не вопросом "что я могу взять?", а принципиально новой мотивацией: "что я могу вырастить?" и "что смогу оставить после себя?".

При этом к поджанру утопии (или антиутопии) роман отнести нельзя: здесь отнюдь не описывается какое-то идеальное общество, не постулируется изменение природы человека и возможность построения земного рая. "Это всего лишь трезвая, разумная и математически выверенная организация человеческого общежития", - так квалифицировал свой проект главный герой Семипалин. И основанием этой математически выверенной организации является формула Созданной Ценности, о которой в романе говорится неоднократно ("На смену чистой прибыли придёт формула Созданной Ценности — CV", "Появлялись новые отчёты. Новые индексы. Новые критерии успеха. И в центре всего стояли две простые буквы: CV — Созданная Ценность"). То есть "Семипалин предлагает не реформировать систему. Он предлагает заменить её внутренний дефектный код. Он предлагает перестать измерять успех государств скоростью деления раковых клеток чистой прибыли. Он вводит принципиально новую переменную - Созданную Ценность (CV). Это не то, сколько вы извлекли, а то, сколько вы оставили после себя". Иными словами, внести в экономику духовно-нравственное измерение, ибо, по его выводу, "беда нашей цивилизации в том, что слишком многие люди сегодня мыслят на уровне примитивного восьмибитного процессора, запущенного в режиме жёсткого энергосбережения. Они полностью отключают в себе эмпатию и способность к долгосрочному планированию ради одной-единственной вульгарной цели — выжить здесь и сейчас, ухватив свой кусок. В этом убогом режиме физически невозможно увидеть главное: то, что благополучие каждого из нас напрямую зависит от благополучия всех остальных. Совесть — это единственная математика, в которой убытки одного неизбежно становятся убытками всех".

Характерно, что эта "математика совести" выведена в романе не только на уровне неких теоретических постулатов, но и на уровне конкретного социального инжиниринга с чёткими критериями оценок: "Мы научились измерять всё, кроме того, ради чего стоит жить". "Совесть нельзя выразить формулой. Но можно устроить учёт так, чтобы человеку с совестью было легче жить, а хищнику — труднее маскироваться". И в итоге, по ходу романа, "Созданная Ценность перестала быть лишь формулой. Она вошла в язык. В привычки. В самоощущение. Каждый гражданин видел не только свой доход, но и свой общественный след. Особый показатель, называемый Индексом Созидания, отражал, сколько пользы человек оставил после себя. Не в абстрактном моральном смысле. А вполне измеримо. Сколько доверия он укрепил. Сколько ресурсов восстановил. Скольким людям помог стать самостоятельнее. Сколько хаоса превратил в порядок". Естественно, при сохранении бюрократических структур может возникнуть новая серьёзная опасность: "У всякой новой меры немедленно появляются жрецы. Сначала они объясняют формулу. Потом охраняют её. Наконец начинают продавать отпущение грехов тем, кто может оплатить экспертизу". Но с другой стороны, революция с захватом власти и баррикадами, с диктатурой Садовников и сломом прежней государственной машины - это путь к хаосу, а не к гармонии. Поэтому в романе описывается совершенно иной вариант действий, основанной на "живой демократии" и передовых технологиях. Старый аппарат социального управления остаётся, но наряду с ним обеспечивается непосредственное участие людей в этом социальном управлении - причём алгоритмы такового участия по скорости принятия решений и по эффективности их исполнения намного превосходят прежние алгоритмы управленческой бюрократии: "Теперь граждане через специализированный государственный портал сами предлагают законы и сами за них голосуют. Блокчейн-голосование полностью уничтожает любые рычаги влияния старой олигархии. Искусственный интеллект мгновенно анализирует миллионы предложений, структурирует их, составляет математический прогноз и карту долгосрочных последствий для экономики", а "для участия в голосовании мало быть совершеннолетним. Система требует положительный «Коэффициент социального вклада» и «Верифицированный уровень социальной ответственности». Это абсолютно прозрачные, математические критерии, которые невозможно подкупить или уговорить". Их также рассчитывает ИИ, однако уже нет той цепочки, где "в финале всегда появляется чиновник, который держит в руках ключ от сервера". Ибо сама система является распределённой: "Кто контролирует ИИ? Семипалин не доверяет ни людям, ни машинам по отдельности. Он встроил систему сдержек внутрь самого программного кода. Этот коэффициент рассчитывается одновременно тысячами независимых, изолированных друг от друга агентов ИИ, каждый из которых видит лишь крошечную, зашифрованную часть данных. Чтобы подделать результат, нужно взломать более половины этих машин в одну секунду, а это математически невозможно, ведь они даже не знают о существовании друг друга. И главное — исходный код абсолютно открыт. Любой гражданин планеты может его прочесть. В теории. На практике его круглосуточно читают и проверяют сотни добровольцев-программистов по всему миру. Если кто-то найдёт хоть малейшую уязвимость - система мгновенно перезагружает себя с новым, очищенным протоколом. Это не просто контроль... Это консенсус бессмертных машин... Кроме того, контроль не принадлежит ни человеку, ни машине по отдельности. Семипалин реализовал принцип взаимной верификации: машины проверяют людей, люди проверяют машины, а алгоритмы непрерывно тестируют друг друга. Если один модуль начинает отклоняться от заложенной логики блага — остальные модули блокируют его автоматически. Это не демократия... Это искусственная иммунная система государства. И у неё нет единого центра, который можно было бы выключить, подкупить или запугать". Поэтому суть реформ, которые в романе осуществляет Семипалин, состоит в том, что "он не отбирает власть силой... Он просто изящно меняет её вектор. Зачем генералу брать тайную взятку, если его доход каждую секунду автоматически публикуется в сети? Зачем чиновнику намеренно тормозить проект, требуя откат, если через неделю граждане проголосуют за этот проект напрямую, минуя его кабинет? Зачем олигарху сидеть в парламенте, если законы теперь пишет не парламент, а алгоритм на основе голосов? Старая элита, конечно, пытается сопротивляться. Но их сопротивление похоже на попытку остановить океанский прилив голыми руками. Они просто… перестают быть нужными. И самое страшное для них — они это прекрасно понимают. Каждый божий день. Когда видят, как их секретарша регистрируется на портале «Гражданский контроль». Когда их собственный сын, выпускник МГИМО, вместо министерства отца идёт работать в «Агентство Антропологического Развития». Семипалин не победил старую элиту в бою. Он её просто пережил. Морально, технологически, исторически. Физически они ещё есть, но исторически их уже не существует". Когда же реформатору заметили, что бюрократия просто так не отдаст власть ни на каком уровне, реакция оказалась для многих неожиданной: "Мы и не просим их отдавать, — спокойно ответил Семипалин. — Мы просто лишаем их возможности влиять на процесс. Пока чиновник будет придумывать схемы откатов, искусственный интеллект уже аннулирует его право подписи на основе объективных данных о саботаже. Когда обыватель видит, что одна кнопка в мобильном приложении реально чинит дорогу за два дня, а визит к мэру требует двух месяцев и папки с взятками, легитимность мэра испаряется сама собой".

И - квинтэссенция: "Мы слишком долго путали управление с контролем... и слишком долго принимали страх за зрелость... Цивилизация строилась как оборонительное сооружение. Мы создавали стены, армии, рынки, институты, системы сдерживания. И всё это было необходимо. Но зрелость начинается там, где человек перестаёт строить только от страха... Сегодня мы не уничтожаем старый мир. Мы просто перестаём считать его единственно возможным. Так идеи и побеждают старые порядки: не силой, а тем, что однажды делают их прежние аргументы нелепыми, затем смешными, а затем совершенно ненужными... Новая легитимность начинается с простого вопроса: что ты оставляешь после себя? Не чем ты владеешь. Не кем управляешь. Не сколько накопил. А что станет лучше, потому что ты был здесь. В этой фразе заключалась вся новая политическая философия. И, возможно, вся новая антропология. Созданная Ценность. Это не формула экономики. Это формула взросления".

Разумеется, всё это идейное содержание в романе воплощено через ткань художественного произведения, а не некоего трактата. Поэтому здесь и заговоры, и шпионы, и предатели, и попытка физического устранения главного героя, и кипение страстей, а география событий охватывает и Германию, и Англию, и США, и Швейцарию... Как литературный недостаток можно было бы отметить, на мой взгляд, недостаточную динамику развития сюжета. Но он с лихвой перекрывается обилием интересных, свежих мыслей, а также великолепным литературным языком. Сказал бы даже - беспрецедентным, где что ни фраза, то афоризм. Подобной предельной афористической отточенности художественного текста, признаться, прежде встречать не доводилось. И это тоже весьма весомое основание прочитать роман "Сад по ту сторону страха, или Когда хищник становится садовником" даже в том случае, если поднимаемая в нём проблематика особо не затрагивает чьи-то интеллектуальные интересы, а потому с одинаковым интересом и читаются: сегодня - Лукьяненко, завтра - Пехов, послезавтра - супруги Дяченко или Пелевин... Ибо они в литературном отношении также достаточно просты для массового понимания - что, собственно говоря, является необходимым условием любого добротного произведения в жанре фантастики или фэнтези (даже с философским подтекстом, как у всех названных авторов). В любом случае этот роман Константина Волкодава тоже побуждает думать, а это уже немало и само по себе.

Однако при прочтении более глубоком может возникнуть эффект превратного понимания, когда литературная простота ненароком может быть распространена и на содержание концептуальное, смысловое, которое в действительности отнюдь не просто. Скажем, встречая рассуждения положительных героев произведения о "Формуле Созданной Ценности", о "математике совести", о "формуле взросления", о "духовной эволюции", о "духовном взрослении", о "духовной трансформации", о "духовном иммунитете", о "духовной атлетике", о "духовной власти", об искусственном интеллекте, определяющем у людей их "Коэффициент социального вклада", "Верифицированный уровень социальной ответственности" и "Индекс Созидания", и даже об "Институте гражданских технологий и духовного иммунитета" заодно с нейрофизиологическими ссылками на дофаминовые петли да кортизоловый стресс, можно ненароком заподозрить автора в технократической трактовке духовности. Ибо по нынешним временам о духе и о духовном пишут даже самые матёрые материалисты, редуцирующие всё и вся к сугубо материальным процессам, ставя знак равенства между понятиями "наука" и "атеистический материализм". Чтобы окончательно понять, что подобные подозрения к Константину Волкодаву не могут иметь никакого отношения, достаточно дополнительно ознакомиться хотя бы с такими его книгами:

Волкодав К.Г. (Lupivenator Dei) Эволюция: тёмная сторона самого грандиозного шоу на Земле. В 2-х т. Т. 1. Второе издание (электронное), 2018.
(Первое издание: Серпухов: Наследие Православного Востока, 2016);

Волкодав К.Г. (Lupivenator Dei) Религиозные аспекты атеизма. Комментарии на дебаты Лоуренса Краусса и Хамзы Тзортзиса на тему: «Ислам или атеизм: в чём больше смысла?». Опыт религиоведческого исследования. —  Электронное издание, 2020;

Волкодав, К. Г. Парадоксы счастья: Как страдание, выбор и смысл жизни влияют на благополучие. — Lulu Press, 2025;

Волкодав, К. Г. Цивилизация Садовников: Как превратить хищнический и паразитический капитализм в систему, созидающую и возрождающую жизнь. —  Lulu Press, 2026.

Их, как и некоторые другие свои произведения, сам автор выложил в свободном доступе на своей интернет-странице (The Mystery of Human, with Dr Konstantin G. Volkodav - URL: https://ebook.logoselpidas.com/index.php/ru/downloads), поэтому ознакомиться с ними может любой желающий. В том числе с подробным разъяснением общей формулы Созданной Ценности в её строгом виде, в котором "это уравнение превращает абстрактную «совесть» в операциональный показатель: CV = PхQхLхSхRхH", состоящий лишь из сомножителей (что принципиально важно), где "туманная метафора обретает жёсткость математического каркаса", хотя при этом приходится "балансировать на грани невозможного: превращать совесть из предмета поэтических воздыханий в рабочий инструмент бухгалтера. Ведь в мире, где правят числа, всё неизмеримое обречено на забвение, и всё, что ускользает от взгляда бухгалтера, считается как бы и не существующим вовсе" (см. "Цивилизация Садовников...", глава 10. Формула Созданной Ценности (CV), 10.1. Операционализация совести: как измерить невидимое и 10.2 Гексагон Созидания). Кроме того здесь выводится и более сложная формула, посредством которой вышеозначенное "уравнение принимает по-настоящему инженерный, почти величественный вид" (там же, 10.3. Инженерный вид формулы). Впрочем, всё это - уже отдельная тема. Пока же можно (и нужно) добавить, что эти теоретические работы Константина Волкодава, несмотря на сложность содержания, также отличаются вполне ясным языком - словно наглядная иллюстрация одного из авторских афоризмов: "Ясность - это не бедность мысли, а её честность".
 
Возвращаясь же к роману (где помимо всего прочего критикуются и негативные стороны излишней цифровизации, в том числе применительно к Китаю), хочу сформулировать один из важнейших вопросов, ответ на который для меня по-прежнему не вполне ясен: в чем принципиальное различие упоминаемых в романе гипотетических социальных коэффициентов и индексов, которые применительно к людям определяются посредством искусственного интеллекта, от реально существующей китайской компьютерно-цифровой системы социального рейтинга (системы социального доверия или система социального кредита - ССК, в английском варианте Social Credit Score или SCS), где также соответствующие показатели определяются посредством ИИ-технологий? На мой взгляд, этот момент нуждается в дополнительных разъяснениях.

Юрий Дмитриевич, с нескрываемым интересом (а вдруг я чего-то философского не разглядел в романе) прочитал (и уже не по диагонали, а очень вдумчиво) Вашу рецензию. Она написана добротно (в плане литературоведческом), но ни к какой новой философской стороне романа меня так и не подвигла (не уличила мою диагональ). Я бы и не влезал в эту дискуссию, если бы роман не имел статуса (подназвания) "Философский роман".
А это ко многому обязывает. Редкое произведение, претендующее на такой статус, ему соответствует. Например, роман "Братия Карамазовы" - это философский роман. А большинство других романов - это больше какая-то парафилософия (пародия на философию), где под философским и метафизическим аспектом подразумевается просто повышенный процент обычных рассуждений на любые темы.
Причем Вы четко указали палитру этих тем: тут и рассуждения о политике, об экономике, о морали, о духовности, о социальном устройстве, о психологии, о натурфилософии, о борьбе двух глобальных политических систем 20-го века и даже новомодные рассуждательства об ИИ (только ленивый на эту тему не высказался) и т.д.
Интересно, что автор знает слово "метафизика", я специально набрал по поисковику, оно употребляется в романе 10 раз, и все время в каком-то неопределенно обывательском аспекте: метафизический взгляд, метафизический разворот, метафизическая возможность и даже метафизическая опаска. Наверное, только в последнем случае могу согласиться с таким употреблением, потому что оно выдает (фрейдовская проговорка) природу и сущность страхов автора, обретших форму метафизической силы.
Но эту философскую мысль я и без всякого романа вычитал из авторского старттопика.