Роза Мира - эпоха синтеза
Интерактивное искусство — Солярис (Роза Мира как надсистема); доклад к 110-летию Д.Л. Андреева

0 Участников и 1 гость просматривают эту тему.

Спасибо, Андрей, согрели Вы мою душу словами. Увы, поэтовскую душу, приходится смиряться с фактом, как с возрастом.

Ярослав очень правильно представляет себя как поэта и, чтобы не осталось сомнений, начинает с поэзии в духе ностальгического оплакивания её прошлого статуса. Для восприятия книги это принципиально важно.

Да, наверное, есть в первых эссе ностальгическая нотка (хотя я не акцентировал её). Завершается же сюжет диким гимном поэзии и немым восторгом пред её грядущим, неслыханным статусом — повальным, коллективным, интерактивным поэтическим тоталитаризмом. Её в дверь — она в окно.

Высказывания поэта и, скажем, философа или публициста есть вещи онтологически разные.

Я никогда не писал философских текстов (не умею и не имею оснований и средств). Жанр «эссе» (беру в кавычки, потому как нет имени у этого жанра ещё адекватного) я стал осваивать только в форумном формате, на пятом десятке от роду и за полгода до появления в мире Воздушного Замка. Где и расцвело сие амплуа махровым цветом. Но заявляю ответственно: Воздушный Замок — лучшая из моих поэм. А из меня такой же «редактор», как и «философ», и «публицист». Это игра, маскарад. Я же как был несгибаемым поэтом, даже когда сам не знал об этом, так и скитаюсь с этим бесполезным знанием по закоулкам родной речи. Хотя социальный статус поэта ко мне так и не прилип. Ко мне почему-то не прилипают вообще никакие профессиональные мандаты. Я давно ни на что не претендую, потому многим кажусь выскочкой. Мне, собственно, и показать людям нечего, кроме языка. В общем, имя нашему порталу я дал неслучайно. Ничего больше не умею. Понимаю и даже разделяю раздражение уважаемых и заслуженных людей. К сожалению, ничем не могу помочь ни себе, ни им: нет у меня систематических исследований ни в одной области человеческого знания. Утешает немножко одно: меня с моими речами замечают крайне редко, это нестрашно.

Да, я вот о чём хотел сказать ещё в своё оправдание: моё творчество, как и эта книжка, делится на две половины: стихи и больше ничего другого, кроме аналогичной прозы. Потом, после провального перерыва в несколько одинаковых лет (штук шесть или семь, точно не помню), стал вдруг расти на пустом месте Воздушный Замок, который оказался мудрее и талантливее не только меня (несравнимо), но и моей поэзии (хотя ею является и производит впечатление глуповатости, благодаря моей работоспособности). А вообще говорить о себе: «я поэт» — всё равно что заявить: «я хороший человек». Это тоже кто-то из поэтов сказал. Вроде бы из женских. Да, и сказать неприлично, и не сказать никак. О чём ещё говорить поэту, кроме того, что он, де, поэт?.. Это такое потрясающее до последних глубин души удивление, которым и питается поэзия по преимуществу: видали ль вы... Пушкин первым поразился на русской равнине такому серьёзному открытию. И привыкнуть до сих пор невозможно. То есть, иногда таки получается не молчать.

Поэту можно всё, и он всегда прав.

А спорят ведь ещё некоторые с умным видом с этой абсолютной истиной в последней инстанции. Если совсем серьёзно, вот, взгляните сюда: «Ярослав всегда прав». И чего тут непонятного, я не понимаю?..

Вторая половина книги более «прозаична», и я её еще не освоил.

Не, это середина более «прозаична» (подделывается под философию), а потом всё ещё наглее. Полная поэзия, до последнего издыхания и крайнего неприличия.

P.S. За предателей и литературных героев — низкий и тихий поклон (редко в тех потёмках аукнется чужая душа).

__________________________________________
Преображение хаоса в космос – это и есть культура.
"Дикой Америке" интернета нужны свои пионеры, свои безумные мечтатели.
Ярослав Таран
«Последнее редактирование: 15 Октябрь 2017, 14:22:16, Ярослав»

Цитировать
Отныне творческая самореализация возможна только внутри определённого коллективного (в идеале – соборного) целого. Здесь прослеживается аналог средневековой культурной парадигмы. Но и он напрямую не работает.

Личностное начало раскрыто вполне за минувшие века, и его нельзя опять растворить в коллективном, как было в средневековье. Однако эмансипация личности достигла предела и выродилась в индивидуализм, эгоизм, потребительство. Это духовный тупик. И вновь назрело во времени тектоническое смещение акцентов и приоритетов.

Ярослав, вы правы. Основой индивидуального взрыва является коллективный труд. Множество софистов Греции породили среду, в которой вспыхнули Сократ и Платон. Работа Козимо Медичи с группой сотоварищей - Флорентийский Собор ("уния"), синтез востока и запада, античности и нового (для того периода) времени - дала почву для гениев Возрождения, кафе "Бродячая собака" стала роддомом для Ахматовой, Блока, Цветаевой и Мандельштама, дом на Большом Каретном стал той лабораторией, из которой вырос Высоцкий, питерский рок клуб подарил Гребенщикова, Цоя и Шевчука.

Но интересно, что мир запоминает плоды, звезды, а тех, кто организовывал все пространство для общения, обеспечивал условия, улаживал конфликты, все эти "марфы" остаются "за кадром". Но без них "здесь ничего бы не стояло". Так что благословенны сеятели, без них не бывать и "хлебу насущному".


Андрей, в ходе дискуссии я аргументированно показываю неверность аналогий с различными культурными объединениями гуманистического периода и теми сообществами, о которых идёт речь как о ростках новой культурной парадигмы. Первичное и вторичное, главное и второстепенное, цель и средство там прямо противоположны. Чуть лучше подходят аналогии со средневековой моделью культуры, но и они хромают. Прежде всего, потому что не интерактивны. (Не об Интернете речь, на всякий случай уточню. Это лишь техническое средство, одно из. Но о самом способе взаимодействия создающих произведение искусства и его воспринимающих.) Обо всём этом и велась многостраничная дискуссия в данной теме.

__________________________________________
Преображение хаоса в космос – это и есть культура.
"Дикой Америке" интернета нужны свои пионеры, свои безумные мечтатели.
Ярослав Таран

Интернет-форум не просто площадка «для поговорить», но коллективное вербальное пространство, обладающее сильнейшей энергетикой и воздействующее на душу. Это утверждение ещё можно попробовать объяснить наукообразно или психологически. Но далее я сделаю одно утверждение, которое, наверное, многих отпугнёт фантастичностью, хотя мне оно уже представляется простым отражением той реальности, с которой и я, и мои коллеги столкнулись опытно.
   В интерактивном пространстве Сети формируется некий разумный эгрегор, некий Солярис, который вступает в личностные отношения с каждой человеческой душой, вербализирующей себя в нём.

Мне кажется, что этот Солярис очень точно описывает сам Мандельштам в стихотворении, упомянутом в эпиграфе:

Цитировать
Чистых линий пучки благодарные,
Направляемы тихим лучом,
Соберутся, сойдутся когда-нибудь,
Словно гости с открытым челом, —

Только здесь, на земле, а не на небе,
Как в наполненный музыкой дом, —
Только их не спугнуть, не изранить бы —
Хорошо, если мы доживем...

То, что я говорю, мне прости...
Тихо-тихо его мне прочти...

Ищущие истину души, как чистые пучки света, сливаются, как спектральные потоки, в один белый "Свете Тихий", и наполняют души друг друга музыкой и гармонией. Надо только соблюдать тишину, чтоб ничего "спугнуть, не изранить бы".


«Последнее редактирование: 08 Сентябрь 2019, 05:50:04, Андрей Иванченко»

ОффлайнАндрей Охоцимский

  • изъ бывшихъ
Холст и компьютер: два постоянства. Изображение в век информатики
(на примере картины Оляниной "Райский сад. Калитка")

Позавчера получил картину. Много интересных наблюдений. Как и предупреждала Светлана, картина в рамке воспринимается иначе, чем на компьютерном экране. Здесь речь идет не о том общеизвестном соревновании подлинника с репродукциями и копиями, которое подлинник обречен всегда выигрывать. В данном случае, в силу графичности картины, хорошее фото вполне репрезентативно. Здесь идет речь о том, как вообще  меняется восприятие изображений в эру информатики. Об этом мы  и  поговорим.

Разговоры о виртуальности компьютерного экрана и того, что на нем происходит, не стоит принимать за чистую монету. С тем же успехом можно назвать виртуальными разговоры по телефону, фотографии, кинофильмы и вообще все формы видео-аудио. А можно договориться и до того, что виртуальны счета в банке, книги и театр – ведь все это лишь принимается за настоящее в силу привычки. Вокруг нас настолько много всего условного и виртуального, что фиксация на дихотомии реальное-виртуальное лишь уводит в сторону. Когда я утром сажусь за свой компьютер, я меньше всего думаю о виртуальности. Я думаю о тех совершенно реальных делах, которые я должен с его помощью сделать – и, хоть расшибись, не могу сделать без него: анализ технических данных и вытекающие из него последствия, а также программирование (моя основная работа), писание статей и постов, общение с коллегами и друзьями, не считая огромной массы разных мелких и мельчайших коммерческих и бюрократических дел, о которых и вспоминать не хочется. Все эти дела совершенно реальны и их не-делание привело бы к чувствительным последствиям. Особенно в последнее время,, в связи со всеобщей удаленкой, удельный вес компьютерной деятельности настолько вырос, что именно эта деятельность воспринимается как основная и настоящая. Именно в этой сфере лежит решение основных вопросов, многие из которых сводятся к реорганизации информационных структур и вообще не выходят за рамки киберпространства. Этим обеспечивается однако вполне реальная связь между людьми: кто-то что-то прочитает, поймет, порадуется, кто-то получит причитающееся, будет обеспечено поступление зарплаты, уплата налогов и т.п. В иных случаях для замыкания цепочки все же требуется тривиальное физическое действие – например сходить получить посылку – которое лишь по недосмотру еще не автоматизировано.

Физический мир настолько оцифрован, что его кибер-репрезентация и становится той реальностью, в которой мы живем. Логические связи, не знающие пространственно-временных ограничений, приближают далекое, удаляют близкое, переводят прошлое в настоящее, стирая подчас грань между знанием и фикцией. Структура кибер-пространства накладывается как бы сеткой на прежний мир географически разлинованного пространства и, не отменяя  его собственной структуры мест и положений, делает её все менее актуальной.

Компьютер не воспринимается более как усилительный инструмент действий в физическом мире, а как окно в новый, иной, организованный по принципу гипертекста мир, в котором известная ущербность в плане полноты прямых чувственных ощущений с лихвой компенсируется глобальной мгновенной доступностью всего, что представляет интерес. Компьютерный экран – это и есть мой реальный мир, в котором я проживаю большую часть дня. Не стоит интерпретировать этот мир как хранилище информации, своего рода библиотеку. Нет – этот мир является полем деятельности и именно в этом качестве обволакивает нас и затягивает в свои виртуальные трясины. Ибо реальны для нас в первую и в главную очередь собственные действия. В этом смысле нет особого различия между отверткой и клавиатурой – и то, и другое есть орудие действия. Суть происходящих изменений в том, что отвертку мы используем все меньше и меньше, а клавиатуру все больше и больше. Наши взаимоотношения с миром вещей упрощаются и огрубляются. Вещи теряют индивидуальность, их перестают чинить, легко выбрасывают; к вещам больше не испытывают чувств. В то же время наша кибер-деятельность непрерывно развивается и приобретает все новые оттенки и измерения. Но всякое действие требует канала восприятия для обратной связи. Таким каналом и стал компьютерный экран. Именно поэтому поглотившая нас с потрохами кибер-деятельность и предполагает полную сосредоточенность на компьютерном экране как на основном и почти единственном источнике значимой информации.

На роль компьютерного экрана можно посмотреть и с другой стороны. Эволюция кинотеатров от черно-белых к цветным, от малых экранов к широкоформатным, от обычного звука к «Долби» была направлена на полноту охвата зрительского восприятия и включенности в действия фильма. Но сама необходимость в такого рода сильном воздействии показывает, что кинотеатр так и остался театром, т..е. каким-то особым чужим местом, куда мы приходим, чтобы поверх голов впереди сидящих смотреть на квази-реальные события, разворачивающиеся на неестественно большом экране, подавляющем своей огромностью. Но размер экрана отнюдь не коррелирует со степенью доверия и погруженности. Тот же фильм на маленьком компьютерном экране увлекает и засасывает нас больше, чем широкоформатный монстр, об этом свидетельствует пустота кинозалов. В чем здесь дело? Не в том ли, что компьютерный экран не публичен и принадлежит лично нам и нашему дому? Домашнее окружение стимулирует доверие, и общение с компьютером приобретает характер личной связи. Компьютер, в отличие от кино или телевизора, показывает не что-то для всех, а что-то для меня и в связи с моими запросами. Размер экрана идеально отвечает привычной зоне внимания – он виден весь и сразу, а то, что вокруг него, привычно, известно, не вызывает эмоций и растворено в полутьме бокового зрения – это все мои вещи, в разное время мной расставленные, положенные, брошенные или забытые; вещи, пахнущие мной и составляющие родное домашнее окружение. Поэтому, невзирая на малый размер экрана, он приковывает всю полноту внимания и затягивает в свой мир, как ничто другое. Эта полнота вовлеченности связана, как уже отмечалось, с тем, что кибер-пространство – это не библиотека и не музей, а арена действия. Типичной иллюстрацией этого являются компьютерные игры.

Здесь не место детально обсуждать компьютерные игры, тем более что солидные дяди и тёти нашего поколения в приверженности к ним не замечены. Однако эти игры настолько архетипичны, как пример кибер-деятельности, что оказывают влияние на кино-эстетику. Общность видео-технологии упрощает как производство, так и восприятие кино. Из отечественных образцов стоит упомянуть «Непобедимый», кинорассказ о танке КВ-2, много взявший от игры «Мир танков». Полновесный образец данного жанра – получивший трех Оскаров фильм Мендеса «1917», в котором два героя перемещаются в статичном апокалипсическом мире фронтовой зоны.

Образ мысли и действия компьютерных игр влияет и на дизайн, и на восприятие нашей «Калитки». Мы видим здесь то ли начало, то ли конец, то ли один из промежуточных пунктов компьютерной игры-квеста, которые вообще изобилуют входами и переменами обстановки. Компьютерная игра предполагает движение и действие. Двери существуют, чтобы в них входить. Игровая коннотация усиливает динамику картины. «Калитка» на компьютерном экране не только сообщает нам о возможности её открыть и зайти, но и прямо приглашает это сделать, магически засасывая загипнотизированного зрителя (меня, по крайней мере) в свой виртуальный мир. Возникает встречное движение ... что будет,  если эту дверь кликнуть?

В этих играх каждая открывающаяся дверь – это волнующий сюрприз, новые впечатления, новые загадки, необходимость проявить себя каким новым действием. Невольно вспоминается недавний доклад В.В. Глебкина, в котором доказано, что глагол «открыть» имел первоначально сакральный смысл и подвергся секуляризациии уже в 19-ом веке. Он и до сих пор легко допускает абстрактные коннотации (сделать открытие, ему открылась истина и т.д.), придающие обычным бытовым формулам, типа «открыть дверь», дополнительное измерение, выражающее не столько сам физический акт, сколько идею входа, обнаружения, перемены, познания, скорее открытия, чем открывания и т.п. И все это содержится в бесхитростном образе приоткрытой калитки.

Но если экранная «Калитка» призывает к прямому действию в её собственном экранном пространстве, то её оригинал, заключенный в рамку цвета «темное золото», ведет себя как приличная картина, числящаяся по разряду «произведение искусства, чтобы вешать на стену» и подобных поползновений не допускает. Отблескивающее холодное стекло, внутренняя рамка и общий предметный облик картины, ищущей свое место в дружном коллективе других домашних вещей, предотвращает возможность прямого вторжения в её внутренний мир, возможный в случае компьютерного изображения, затягивающего нас внутрь себя и предполагающего дальнейшее динамическое развертывание представленного куска виртуального мира. Короче говоря, суть в том, что компьютерная калитка представляется не рисованной репрезентацией какого-то оригинала (т.е. чем-то вторичным), но живым куском виртуального мира, который вполне себе первичен, так как является полнокровной и самостоятельной, пусть и искусственной ареной деятельности – а какая арена деятельности современного человека не искусственна? Напротив, картина на бумаге и под стеклом кажется слепком или окаменелостью, застывшим отпечатком чего-то живого, остановленным кадром из кинофильма – одним словом, репрезентацией, т.е. чем-то вторичным.

Могу сопоставить этот феномен с собственным отношением к своим статьям. Если раньше статья в  опубликованном виде представлялась пачкой оттисков, получение которых по почте было большой радостью, то теперь подобную же реакцию вызывает получение пдф-файла статьи в формате публикации. Бумажные журналы, сборники тезисов и трудов быстро отходят в прошлое. Да и форматирование становится все менее существенным – ведь т. наз. «рукопись» выглядит почти так же и заведомо содержит ту же информацию. Зачем вообще форматировать авторский текст, не проще ли «наклеить» на него этикетку, свидетельствующую об одобрении той или иной редколлегией или рецензирующей организацией. С другой стороны, всем понятно, что если автор уже завоевал авторитет, то зачем вообще ему рецензии? Его и так будут читать... Все это развитие сводится к тому, что интернет-версия авторского текста все в большей мере воспринимается как «собственно статья», которой суждена путевка в большую жизнь, а её бумажная версия – как её мумия или стеклянная банка, содержащая некий препарат инвитро. Выражаясь более научным языком, бумажная версия представляется репрезентацией, отпечатком настоящей статьи, а интернет-версия – это есть сама статья, лишь выставленная на всеобщее обозрение. Можно даже сделать более сильное утверждение: наличие бумажной версии более не влияет на сам факт существования статьи как научного документа, а вот отсутствие онлайн-версии превращает бумажное опубликование в полубессмысленный акт. Неоцифрованной статьи как бы нет.

Эта эволюция в сторону роста самостоятельного значения онлайн-версий все в большей мере относится и к картинам, хотя между текстами и изображениями есть, очевидно, принципиальное различие. Текст абстрактен по своей природе и как бы оцифрован изначально, так что его бумажная реализация самому тексту, чтобы быть текстом, не требуется. Текст в принципе отделен от разговорной культуры и испускается в пространство безадресно. Выброшенную книгу любой может подобрать и прочитать. Писатель пишет для всех, так что всеобщая доступность онлайн-текстов реализует скрытую мечту авторов всех времен и народов. Печатные тексты суть временный, ограниченный конкретными хронологическими рамками способ их распространения и хранения – и только.

Оригиналы картин, с другой стороны, – это и  есть сами картины. Картины конкретны и индивидуальны. Их оцифровка – это новая операция, чуждая их первоначальной природе. Если текст на компьютерном экране – это принципиально тот же текст, что и на бумаге, то картина на экране – это нечто новое. Такого объекта восприятия раньше просто не было. Экранная Мона Лиза лишена ауры физического подлинника, она не имеет видимой поверхности, фактуры и «запаха» подлинника, но дает зрителю кучу других возможностей, которых лишены как оригинал, так и книжные репродукции. Её можно неограниченно увеличивать, рассматривая все детали. Заполняя своей загадочной фигурой весь экран, она сосредоточивает на себе внимание в большей мере, чем окруженный плотной толпой музейный оригинал, который невозможно присвоить себе для личного пользования даже на секунду. Компьютерную же Мону Лизу можно рассматривать постоянно и неограниченно, в любое время и в любом месте, и её существование полностью независимо от бытия оригинала. Кроме того, её можно неограниченно сравнивать с другими картинами, физически находящимися в других местах.

Оцифровка изображения создает его новую форму, значительно отличающуюся от оригинала по характеру восприятия и создающую много новых возможностей. Оцифрованное изображение безвозвратно оторвано от первоначального контекста своего создания и местонахождения, но именно поэтому оно допускает больше свободы в личном с ним взаимоотношении, допускает больше работы воображения, ассоциации с текстами и другими изображениями и т.п. Его можно мысленно вертеть и так, и эдак, продолжать его динамически в виде анимации и, что пожалуй важнее всего, мысленно вселяться в  его виртуальный мир. Эта последняя возможность стыкуется с компьютерными играми, о которых уже говорилось.

Все это богатство возможностей, предоставленных компьютерными изображениями, превращает их в особый объект восприятия и неизбежно ориентирует современных художников создавать свои произведения, имея в виду оцифрованный модус их бытия и восприятия. Поэтому оригиналы, не утрачивая полностью своей важности (особенно для старых, исторически значимых картин), во все большей мере приобретают характер чего-то промежуточного, некоей матрицы, рождающей оцифрованное изображение. Эта матрица отчасти  аналогична фото-негативу или доске, с которой печатаются гравюры, то есть является полупродуктом, необходимым, но промежуточным и сугубо временным по своей природе объектом. В самом деле, оригиналы картин неизбежно отходят в область истории, в сферу памяти. Они стареют, желтеют, темнеют, покрываются трещинами, а также пропадают, сгорают, подвергаются актам вандализма или иконоборчества или оказываются украденными. Киберпространство – это своего рода живописное Царство Небесное, картинный «мир иной», в котором попавшим туда оцифрованным душам картин суждена вечная жизнь с принципиальной возможностью телесного воскресения.

Предметность картин создает однако особые, предметные качества, которых лишено абстрактное текстоподобное компьютерное изображение (текстоподобное онтологически, в смысле абстрактности, не в смысле семантики). Картина принадлежит комнате. Она участвует в создании комнатного пространства и уюта. Она сочетается с вещами. Этим она радикально отличается от компьютерного изображения, которое невидимо заключено в теле компьютера и из него «загружается» в сознание по прямому каналу сфокусированного на экране внимания. Пространству комнаты принадлежит экран компьютера, а не изображение на нем. Картина же поселяется в комнате всерьез и надолго и так же определяет её характер и атмосферу, как и живущий в комнате человек.

Вернемся, однако, к нашей Калитке. Она разместилась над моим столом прямо над компьютерным экраном, как бы приглашая к сопоставлению. Она прекрасно рифмуется с дверью комнаты (слева) и с дверями встроенного шкафа (справа). Она удивительно гармонирует с книжным шкафом, как будто желая сказать, что книга – это тоже вход... Она по-прежнему приглашает войти в сияющий сад, но изображение представляется, как ни странно, более виртуальным, чем оно было на экране. Оно отдалено и помещено в рамку. Оно стало предметом среди других предметов и до самого образа еще нужно добраться, мысленно выделив его из комнатного интерьера. Картина стала предметом-носителем образа и в своем предметном качестве обрела стабильность и постоянство, присущее остальным вещам в комнате. Эту стабильность, но также и статичность, она передала образу, навечно врисованному в её бумажную поверхность.

И материальная картина и компьютерный образ обладают постоянством, но эти два постоянства разной природы. Одно – это постоянство цифры, вечное и неуничтожимое в своей абстрактности, но при этом готовое к безграничным метаморфозам и ассоциациям, покорно подчиняющееся любым манипуляциям, вечно переменчивое и эфемерное в своей способности растянуться, сжаться, исчезнуть из виду и снова возникнуть. Второе постоянно своей предметной природой: оно висит, где его повесили, оно может быть нашим по праву владения – но оно может также принадлежать всем и быть предметом паломничества, сакрализуя место своего пребывания. Картину можно взять в руки, посмотреть на обратную сторону, унести с собой и повесить в другое место. Но она может, как и все предметы, исчезнуть, разрушиться, истлеть, растрескаться, сгореть, выгореть, сгнить. Постоянство материи отлично от постоянства объектов сознания...

Можно ли её назвать иконой? Когда я первый раз внес «Калитку» в комнату, она явно стала проситься в угол. Она виделась поставленной поперек угла как икона. Почему? А почему вообще иконы предпочитают ставить в углы или отгораживать ими часть пространства (как иконостас), чем просто вешать на стену?  Может быть, суть в том, что икона нарушает земной порядок вещей и врезается в него из иномирного измерения, образуя тонкий пограничный слой как поверхность взаимного пересечения двух миров. Эта поверхность чужда по природе земным поверхностям-стенам, которые воздвигают, чтобы отграничить свое от чужого. Икона не может быть параллельна земным границам. Она соединяет, а не разделяет. Она склеивает земное и небесное, а не вторит разрезанию земного на искусственные ячейки. Она как бы открывает угол комнаты и позволяет иномирному заполнить образовавшийся зазор с другой стороны. Она образует материальный экран, на который проецируются контуры иномирного,  проступающие в нашем пространстве видимыми очертаниями земных фигур.

Есть ли такого рода иконичность в нашей картине?  В традиционном смысле – нет, но может ли она все же стать для кого-то молитвенным образом о даровании царства вечной радости? Наверное, этот вопрос лучше оставить открытым... Во всяком случае, в ней присутствует попытка создать образ входа в сакральное пространство и в этом смысле она иеротопична. В некоторых отношениях она больше похожа на западные религиозные картины с их открыто-театрализованной композицией. Можно поставить и более общий вопрос о месте данного произведения в пространстве художественных стилей и языков. При всем её своеобразии, в картине ощущается много разнородных влияний.

В целом – это типичное произведение постмодернизма с его склонностью к одобряюще-принимающему подходу ко всем стилям и влияниям, объединяемым в единый букет со своеобразной интонацией доброй улыбки, осознанно понижающей пафосность, но обогащающей и усложняющей общий образ и облегчающей его восприятие современным человеком, склонным воспринимать духовное и возвышенное в ключе самоиронии. Игровая стратегия постмодернистского синтеза идеально сочетается с уже упомянутой компьютерно-игровой коннотацией образа. Здесь мы видим немного Византии (мозаика), цветочно-райского Брейгеля (птицы в листве), «безобразное» барокко (витиеватые деревья), готический символизм (цветные камни в стене), намек на Троицу (персонажи мозаики), романские мотивы (портал и фриз). Все это удачно спаяно вдохновением автора в единый праздничный хор, зовущий к открытию тайны вечной радости.

Говори что думаешь, но думай что говоришь
«Последнее редактирование: 02 Ноябрь 2020, 22:54:00, Золушка»


 
Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика