Роза Мира — диалог культур и культура диалога

Константин, добрый день! Эту тему я пока перенесу в "Творческую лабораторию", а если у неё будет развитие, вернуть тему в раздел Интерактивной книги никогда не поздно. Сегодня или завтра размещу свой небольшой отклик на роман "По ту сторону страха", как обещал.

А пока только такой вопрос: в этой антропологии есть место Богу? Или как и в социальном плане (в предыдущем романе) Бог вынесен за скобки и не участвует в историческом процессе?

Я в свою очередь осмелюсь спросить: что должно было бы быть в романе, чтобы Бог в нём не считался "вынесенным за скобки"?

Глубина должна быть, как у Достоевского или Даниила Андреева, или Максимилиана Волошина. А в романе всё исключительно в плоскости рацио находится, на него и главная ставка: выгодно быть добродетельным садовником и невыгодно быть хищником. Главное, создать такую систему, где эти выгоды и невыгоды будут очевидны. Подробнее выскажусь в соответствующей теме.

Однако я пытался писать внеконфессиональную книгу и так, чтобы она не вызывала отторжения у атеистов.

Нельзя угодить всем. Антропология атеистов и антропология христианская, как и эсхатология, противоречат друг другу в самом духовном базисе: тут уж либо крестик снять, либо трусы надеть.

Мой отклик здесь:
https://rmvoz.ru/forums/index.php?topic=5819.90#msg52050

С цитатой Соловьёва я во многом согласен. Она не столько опровергает мою позицию, сколько позволяет точнее её сформулировать: нельзя лечить общество только институтами, но нельзя и ждать, пока сначала «исцелятся» люди, а потом начинать устраивать общество. Человек и среда формируют друг друга. И это уже непосредственно ведёт к Homo fiens.
Если общественный идеал предполагает, что можно оставить человека внутренне тем же самым — со всей его жадностью, тщеславием, страхом, агрессией и жаждой власти, — а затем просто правильно переставить внешние детали социальной конструкции, результат действительно может оказаться чудовищным. XX век это продемонстрировал достаточно убедительно.
Но я не уверен, что отсюда следует соловьёвское: «сначала исцелитесь, а пока вы не исцелились, для вас нет дела». Потому что тогда возникает почти неразрешимая рекурсия. Кто будет строить школы, суды, больницы, политические институты, ограничивать произвол власти и создавать культуру, способствующую нравственному развитию, если всё это позволено делать только уже исцелённым людям? Таких людей нам придётся ждать чуть ли не бесконечно долго.
Здесь как раз появляется связь с Homo fiens. В этой книге я пытаюсь рассматривать человека не как готового «хорошего» или «плохого» субъекта, который затем входит в общественные институты, а как становящегося. Его поступки формируют привычки, привычки — характер, а характер начинает влиять на последующий выбор.
Но ведь то же самое делает и среда. Институты не просто регулируют уже сформировавшихся людей — они тоже воспитывают. Общество, в котором награждаются цинизм, ложь и хищничество, постепенно производит одних людей; общество, в котором такие стратегии ограничиваются, а сотрудничество и созидание получают пространство для жизни, — других.
Поэтому я бы не противопоставлял два вопроса Соловьёва — «что делать?» и «кто делает?» Они образуют кольцо: кто мы есть — определяет то, что мы делаем; а то, что мы постоянно делаем, постепенно определяет, кем мы становимся.
Именно поэтому в «Садовниках» я не рассчитываю на то, что правильный общественный механизм сделает людей добрыми. Его задача гораздо скромнее: не требовать для нормальной работы общества наличия святых и одновременно не создавать систему, в которой хищнику постоянно выгоднее, чем садовнику.
Отсюда и принцип недоверия к самой власти: аудитируемость, ограничение радиуса возможного ущерба, обратимость решений, ротация, разделение денег и принятия решений. Это не способ «исцелить человеческую природу». Наоборот — признание того, что она не исцелена и потому нельзя строить общество на предположении, будто получив власть, хорошие люди обязательно останутся хорошими.
А уже дальше возникает второй уровень — культура, воспитание, религиозные и духовные практики, то, что я в книге называю формированием «духовного вкуса». Здесь Соловьёв и Достоевский, на мой взгляд, совершенно правы: внешнего порядка недостаточно. Человек должен изменяться сам.
Но я бы поменял последовательность не на «сначала внутреннее преображение, потом общество», а на постоянную обратную связь: человек создаёт институты — институты воздействуют на человека — изменившийся человек снова меняет институты. Собственно, поэтому мне сейчас даже интереснее обсуждать этот вопрос в ветке про Homo fiens, чем применительно к роману.
А насчёт «писатель, стань читателем» — здесь вы попали в болезненное место. В эпоху, когда писать и публиковаться могут миллионы, взаимное чтение действительно становится физически невозможным. Но я не уверен, что отсюда следует нравственная обязанность каждого пишущего читать всех остальных пишущих. Это задача, которую физически невозможно выполнить даже при самом братском отношении.
Другое дело — способность читать вообще: медленно, внимательно, позволяя чужому тексту изменить собственную мысль, а не только ожидая, что прочитают тебя. Вот это, наверное, действительно необходимая гигиена для любого автора.
И на «великий ИИ», который отделит зёрна от плевел, я как раз особенно не надеюсь. ИИ может помочь искать, сопоставлять, сокращать пространство поиска. Но если мы отдадим ему ещё и окончательный ответ на вопрос, что достойно чтения, то получим прекрасный пример из той самой книги Homo fiens: инструмент, который должен был расширять человеческую способность суждения, незаметно начинает заменять её.
Так что здесь вопрос снова возвращается к человеку. Не только: «что выберет алгоритм?», но и: что мы сами постепенно разучимся выбирать, если слишком охотно поручим ему этот выбор?

Ярослав, здесь я вас хорошо понимаю. И, пожалуй, даже лучше, чем могло показаться из моего предыдущего ответа.
Мне тоже естественно было ожидать, что первыми читателями моих книг станут люди ближайшего круга, друзья-приятели. Им первым рассказываешь: вот написал, вот закончил, вот можно почитать и послушать аудио. В ответ почти всегда слышишь доброжелательное: «очень интересно и актуально», «обязательно посмотрю», «сейчас завал, на выходных почитаю». Потом проходят недели и месяцы, и я по статистике скачиваний вижу, что человек даже файл не скачал. При этом он остаётся хорошим приятелем или близким человеком. И у меня нет к нему претензий.
Самое парадоксальное, что настоящие отклики довольно часто приходят от совершенно незнакомых людей. Они сами находят текст, скачивают, читают, иногда возвращаются с подробным отзывом. То есть читателем оказывается не тот, от кого внимание естественно было ожидать, а тот, кому в данный момент действительно оказался нужен именно этот текст.
Поэтому вашу мысль о «малых фракталах» общества я разделяю. Конечно, общество начинается не с абстрактного человечества, а с тех отношений, которые мы способны построить рядом с собой. Невозможно всерьёз проповедовать внимание к человеку и при этом годами не замечать людей возле себя.
Но тут появляется трудность. Братское отношение можно предлагать, выращивать, поддерживать — но его нельзя востребовать как долг. Как только возникает: «если ты мой друг или единомышленник, ты должен прочитать мою книгу», интерес перестаёт быть свободным.
А ведь читать книгу — особенно серьёзную и большую — это не то же самое, что помочь человеку донести шкаф или приехать к нему в больницу. Здесь требуется совпадение внутреннего вопроса читателя с вопросом автора. Этого совпадения даже близость не гарантирует.
Наверное, поэтому я постепенно пришёл к довольно простой позиции: кому действительно интересно — тот прочитает. Без уговоров, без нажима, без обиды на остальных.
Это немного печально, потому что от близкого круга действительно интуитивно ждёшь большего внимания. Но, возможно, в этом есть и своя честность. Незнакомый человек, который потратил двенадцать часов жизни на твою книгу и потом написал тебе несколько страниц своих размышлений, сделал это не из дружеской обязанности. Ему действительно было интересно.
И всё же ваша формула «выстраивать такие отношения с теми, кого послала тебе судьба, какие ты хотел бы видеть в обществе» мне близка. Только я бы добавил к ней ещё один элемент: в такие отношения входит и свобода другого не заинтересоваться тем, что дорого мне.
Наверное, братство начинается не только тогда, когда я читаю книгу того, кто мне близок, но и тогда, когда я способен не перестать считать близким того, кого моя книга не заинтересовала. А если интерес всё-таки возник — тогда уже лучше читать по-настоящему.

Нет, я не шутил. Но когда вы написали подробнее, стало понятнее, что вы имеете в виду. Однако, боюсь, здесь мы расходимся уже не в понимании примера, а в самом принципе.
Вы предлагаете вполне достойную модель: небольшое сообщество пишущих людей взаимно читает друг друга, обсуждает тексты и тем самым на своём маленьком участке создаёт иной тип культурных отношений. Мне такая модель симпатична.
Но из того, что эта модель хороша, ещё не следует, что участие в ней является нравственной обязанностью каждого, кто пришёл на форум со своим текстом. И тем более — что человек, который не читает книги других участников, тем самым опровергает собственные взгляды на общество.
Здесь, по-моему, незаметно возникает довольно серьёзная подмена. «Относись к другому так, как хочешь, чтобы относились к тебе» вовсе не означает: делай для другого в точности то же самое, что хотел бы получить от него. Иначе врач обязан лечить врача, художник — покупать картины художника, музыкант — ходить на концерты каждого знакомого музыканта, а писатель — читать всех писателей своего круга.
Братское отношение я понимаю иначе: уважать другого человека, не использовать его как средство, быть готовым помочь там, где можешь, воспринимать его всерьёз и оставлять ему свободу — в том числе свободу не интересоваться тем, что интересно мне.
Есть ещё одна сторона, о которой вы просто не могли знать. Прежде чем советовать человеку, как ему распорядиться временем и какую нравственную практику ему следует освоить, неплохо хотя бы приблизительно знать условия его жизни.
Я живу сейчас практически без денег и без нормального жилья. Иногда буквально не знаю, что буду есть завтра. Мои бытовые условия таковы, что некоторые совершенно обычные для большинства людей вещи для меня месяцами оказываются недоступными. И всё, что я пишу, делается фактически как чистая благотворительность: за все свои книги я пока не получил даже суммы, достаточной, чтобы окупить затраты на их подготовку и издание.
Я говорю это не для жалости и обычно вообще об этом не рассказываю. Просто в данном случае это имеет отношение к вашему нравственному требованию: у меня действительно очень ограничен ресурс времени и сил.
Поэтому ситуация выглядит для меня довольно просто. Я написал книгу и предложил её тем, кому она может быть интересна. Никого не уговариваю её читать, не требую отзывов и тем более не считаю, что человек чем-то мне обязан только потому, что мы общаемся на одном форуме. Кому интересно — тот прочитает. Кому неинтересно — совершенно нормально пройдёт мимо.
И ровно такое же право я оставляю за собой. Это не означает презрения к чужим книгам и не означает, что я считаю себя единственным писателем среди «графоманов». Это означает лишь невозможность превратить взаимное чтение в систему морального взаимозачёта: я прочёл тебя — теперь ты должен прочесть меня. Мне кажется, как раз новые отношения начинаются там, где исчезает такое скрытое требование эквивалентного обмена.
Что касается вашего вопроса: «Чью книгу из современников вы прочли и написали автору несколько страниц размышлений?» — я не хотел бы превращать разговор в отчёт о своей читательской добродетели. Наверняка я читаю меньше современной литературы, чем было бы хорошо. Но это ограничение моей жизни, а не социальная программа, которую я предлагаю другим.
И наконец, я всё же не принимаю главный вывод вашей аналогии. Чтобы размышлять об устройстве институтов, человеку не требуется предварительно создать совершенную модель общества внутри каждого микросообщества, к которому он принадлежит. Если довести этот принцип до конца, заниматься политической философией смогут только люди, уже достигшие нравственного совершенства, педагогикой — только идеальные родители, а медицинской этикой — исключительно совершенно здоровые врачи.
Мне ближе другая мысль: человек всегда несовершенен, поэтому нам одновременно нужны и внутренняя работа над собой, и хорошие институты. Одно не отменяет другого и не должно ждать, пока другое будет завершено.
А если вернуться непосредственно к Homo fiens, то здесь как раз всё довольно последовательно: человек — не тот, кто сначала исцелился и после этого получил право действовать. Он тот, кто действует, ошибается, замечает себя, корректирует направление и продолжает становиться.

А если совсем начистоту, Константин. Вы пришли (волею стечения случая, так сажу обтекаемо) к людям, находящимся точно в таком же положении, как и Вы. И к служащим много-много лет тем же идеалам. Но не увидели, не почувствовали в них своих. Сделать так, чтобы каждый был озабочен только собой и утратил способность к общению с себе подобными, сам интерес к ним, и есть главная цель той "системы страха", против которой Вы ищете выход в лице какого-то абстрактного Семипалина. А выход - внутри Вас самого. В изменении отношения к очень многим вещам, к смещении своего "я" из центра. Выход - в общении. А это и есть самое трудное из всех искусств и самое нужное на сегодняшний день. Поэтому я и говорю, что искусство чтения сегодня куда важнее искусства писательства. Боюсь, что Вы вновь не сможете меня понять (не захотите, так точнее). Поэтому не буду больше дудеть в ту же дуду. Полагаюсь на свободу духа - в конце концов последние ответы мы даём только ей. В ней и заключена та личная ответственность, которую никакие институции, никакие внешние костыли нам заменить не смогут.