Всего два варианта в мировой гуманитаристике:
1) ты -- другой человек,
2) Ты -- с большой буквы, это некий символический образ, как Вы правильно сказали, внутри именно Вашего Я, который может быть гипертрофирован до субстанциального Существа, по методике Мартина Бубера
Тут есть один немаловажный нюанс, на мой взгляд: die Sprache ist das Haus des Seins - то бишь Язык есть дом Бытия, по Хайдеггеру (с коим в этом согласен). Однако жить да быть в сем доме можно по-разному.
Для религиозного философа Мартина Бубера "
Я-ТЫ" (через дефис, а не через тире) есть
одно основное слово, а не два, лишь внешним образом соотнесённые друг с другом.
Для безрелигиозного (по факту) Людвига Фейербаха "
Я - Ты" (уже именно через тире, а не через дефис) являет собой
не одно слово, а двоесловие отношения. Хотя он и провозгласил его символом любви человека к человеку.
А в русском языке (заодно в белорусском и малоросском, ныне украинском), в нашем доме нашего Бытия, дополнительно есть своя этноментальная специфика. Прежде всего легко заметить, что применительно к Я наличествуют две разные основы - АЗЪ и МЕ, как на то указывает супплетивизм в косвенных падежах (я - меня - мне и т.п.). Впрочем, это и в немецком примерно так (Ich - mich - mir...). Но там "мы" - "wir", а у нас именно "мы", которое в праиндоевропейском было тоже МЕ. И не случайно у нас издавна бытует фразеологический оборот "
ты да я, да мы с тобой", использованный даже в песне из какого-то старого фильма. Наконец, уместно вспомнить в этой связи, что помимо нынешнего множественного числа в древнерусском было и число двойственное (для означения двух в их единстве), которое оказывалось более удобным для выражения смысловых нюансов (например, сказать тогда "схватить руками" - значит, чтобы много людей схватили, а "схватить рукама" - значит, чтобы один человек своими двумя). Соответственно, двойственное число имели личные местоимения "ва" (2-е лицо, потом слилось с нынешним множественным "вы") и "ве" (1-е лицо, через ять).
То есть исторически в нашей тысячелетней культуре (даже более, чем тысячелетней) местоимение Мы, как двойственное, а не как множественное, означало "Я-ТЫ", которое тоже являет собой
одно из основных слов, где нераздельно-неслиянное единство.
По мере прогресса, который (увы!) наряду с обретением нового утрачивает и нечто прежнее (порой не менее ценное), язык упрощается - и синтаксически, и семантически, и прагматически, и грамматически, и даже лексически (деэтимологизация). Тем самым опрощается. Но при этом на глубинных своих уровнях, пусть даже только на уровне этимонов, он всё равно сохраняет этимологическую приемственность, транслирующую через исторические времена преемственность духовную. В данном случае - огранённую десятью веками православно-христианской культуры.
Знанию не нужна вера. Вообще не нужна. Знание объективно, хочешь верь, хочешь не верь, но ты поставлен перед фактом этого знания - свободы духа в знании нет по определению его объективности. Вера - это всегда шаг в неведомое, на свой страх и риск, без гарантий и доказательств, это внутренний (духовный) творческий акт. Как только появляется доказанное (эмпирически или логически) знание, вера уже без надобности. Вера исходит изнутри, из свободы духа, а знание поступает извне, из мира объектов. В точном смысле слова и духовный опыт нельзя назвать знанием. Это путь, который никто за тебя ни пройти, ни повторить не может, в отличие от знания. И вера на этом пути - своего рода маяк, компас, внутреннее солнце, освещающее твой экзистенциальный космос. А знание - в лучшем случае солнце внешнее.
Согласен со всем здесь сказанным, если речь о Вере. Вера - свободное и деятельное, непосредственное и целостное постижение не только смысла, но и сверхсмысла. В ней всё: и Вера как уверенность, и Вера как доверие, и Вера как верность. Вера сугубо личностна и вместе с тем соборна, где все со всеми, подобно словам Христа: "Аз во Отце Моем, и вы во Мне, и Аз в вас" (Ин 14:20). Верой держится всё мироздание, онтологически, где человек - сопричастник благодати Божией, соработник нетварных Божественных энергий, а потому каждый во всех и все в каждом, во всём - всё, и в каждом - каждое (Николай Кузанский)... Однако такая Вера - как высочайшая горная вершина, на которую удаётся взойти весьма редко, если вообще удаётся. Хотя в любом случае, подобно горной вершине, даже у подножия её Вера может быть открыта взору, ибо если даже она и не есмь, но есть.
А вместе с тем есть и вера как грань субъектной человеческой свободы в её субъективном исполнении, где верить и веровать - не совсем одно и то же. Но и она, как ступени, где свои, пусть ещё невысокие, но высоты. Поэтому вера - это всегда не столько состояние, сколько путь. И если Бог даст, то путь сей вольётся в Путь, Истину и Жизнь, где "познаете истину, и истина сделает вас свободным" (Ин. 8:32). И как таковая вера сопряжена со знанием - и с сомнением, спасающим в том числе от самомнения. Примерно как у Достоевского - вопросы и ответы Ставрогина и Тихона, в отдельной главе "Бесов":
"
- В Бога веруете? — брякнул вдруг Николай Всеволодович.
- Верую.
- Ведь сказано, если веруешь и прикажешь горе сдвинуться, то она сдвинется... впрочем извините меня за вздор. Однако я всё-таки хочу полюбопытствовать: сдвинете вы гору или нет?
- Бог повелит и сдвину, — тихо и сдержанно произнес Тихон, начиная опять опускать глаза.
- Ну, это всё равно, что сам Бог сдвинет. Нет, вы, вы, в награду за вашу веру в Бога?
- Может быть и не сдвину.
- "Может быть". Ну и это не дурно. Хе-хе! А впрочем всё еще сомневаетесь?
- По несовершенству веры моей сомневаюсь.
- Как? и вы несовершенно веруете? вот бы не предположил, на вас глядя? — окинул он вдруг его глазами с некоторым удивлением, совсем уже прямодушным, что вовсе не гармонировало с насмешливым тоном предыдущих вопросов.
- Да... может быть, верую и не в совершенстве, — ответил Тихон...
- А можно ль веровать в беса, не веруя в Бога? — засмеялся Ставрогин.
- О, очень можно, сплошь и рядом, — поднял глаза Тихон и улыбнулся.
- И уверен, что такую веру вы находите всё-таки почтеннее, чем полное безверие... - захохотал Ставрогин.
- Напротив, полный атеизм почтеннее светского равнодушия, - повидимому весело и простодушно ответил Тихон, но в то же время осторожно и с беспокойством всматриваясь в гостя.
- Ого, вот вы как, да вы решительно удивляете.
- Совершенный атеист, как хотите, а всё-таки стоит на предпоследней верхней ступени до совершеннейшей веры (там перешагнет ли её, нет ли), а равнодушный никакой уже веры не имеет кроме дурного страха, да и то лишь изредка, если чувствительный человек..."
К чему всё это? К тому, что недавно довелось обсуждать с одним молодым человеком статью "Парадокс Люцифера" (если кому интересно -
https://disk.yandex.ru/i/eKt6icF82zzeXw). Ему едва за двадцать, талантлив, эрудирован, весьма хорошо разбирается в философии, да и по жизни, насколько знаю, отличный парень. Но... не просто атеист (это его личное дело), а из числа воинствующих сциентистов, для коих душа, дух, духовное и т.п. - звук пустой, лишь словесные наклейки на определённом свойстве высокоорганизованной материи.
Он и обосновывал свой главный тезис, что знание и вера противоположны абсолютно, взаимоисключительно, что знанию вообще не нужна никакая вера, так как знание объективно, хочет того человек или нет. На что ему заметил: даже в словах об объективности всегда осуществляется соотнесение с человеком, который всегда имеет свободу как признать знание, так и отвергнуть его. А это и есть субъективная вера - вера в объективность угодного знания или неверие в его объективность, если знание неугодно (что бывает сплошь и рядом). Лично, своим индивидуальным опытом человек не может проверить и малой доли тех знаний, которыми располагает - так или иначе очень часто просто принимает на веру. Поэтому человек знает лишь то, чему верит, а верить может лишь тому, что знает. О том же, о чём вообще ничего не знает, даже понятия не имеет, никогда не слыхав, человек и веры никакой не может иметь. Только в подобных случаях никакой веры нет - когда нет никакого знания.
