Религия, философия, наука
Мышление и язык

0 Участников и 1 гость просматривают эту тему.

« #151 : 07 Ноябрь 2019, 22:49:25 »
У Вас, как я понял, нет строгого, невербального определения действия. Фактически его заменяет значение слова "действие". Но это значения далеко не очевидно и, кроме того, у этого слова, строго говоря, много значений. Поэтому действия как единицы мышления оказываются недоопределенными

Потрясающая идея!
Действие - это переход идеального в материальное, точка единства духа и тела, тождества мышления и бытия. Действие - это проявленная идея, а идея - это интериоризированное действие.
Надо над этим посоображать :)


ОффлайнАндрей Охоцимский

  • изъ бывшихъ
« #152 : 08 Ноябрь 2019, 11:06:07 »
А. В. Кравченко по поводу моей статьи The Faculty of Action. (часть 1)

Андрей, я с интересом прочитал Ваш препринт. Как я и говорил раньше, общая идея мыследействия интуитивно здравая и лично я согласен с тем, что мысль - это действие, имеющее биологическую функцию. Но мне кажется, Вы допускаете большой просчет, рассматривая язык как инструмент, т.е. нечто вспомогательное - отдаете дань устоявшейся лингвофилософской традиции, тогда как в действительности язык (languaging) и является самым важным действием (точнее, интерактивной деятельностью), определяющим сущность человека как биологического вида. На всякий случай отправляю ссылку на свой доклад на конференции по эколингвистике - он поможет понять, почему и в чем я с Вами не согласен.

Комментарии Кравченко по тексту были выставлены в дискуссии к статье на языке оригинала (англ.) Здесь я привожу русский перевод со своими ответами. Каждому вопросу предшествует краткая цитата из статьи, к которой относится данный комментарий (в кавычках).

Стр. 2 (внизу) «Нужда в коллективном выживании» существует у всех видов, так почему же они не эволюционировали так же как мы? Ответ: Эволюция это естественный процесс, в котором нет «нужды». Потребность в выживании не есть «нужда». Просто, кто не выжил – тех уже и след простыл. А уж как  у кого это получается, так и  выживают. Современная наука стыкуется с религией в понимании того, что эволюция человека есть процесс уникальный и в этой своей уникальности чудесный и необъяснимый. Слишком много случайных (или провиденциальных) факторов сложилось вместе... А наука ведь изучает типичное, повторяющееся, закономерное.

Стр. 6 «неделимая природа мышления и деятельности». Так как все же Вы понимаете мышление : как процесс в голове (ментальный) или в духе концепции расширенного сознания (extended mind)? Ответ : Концепт мыследействия имеет содержательный смысл в обоих случаях. В рамках ментализма мыследействие можно понимать как синергию двух разнородных начал, т.е. как некое составное понятие, приобретающее эмерджентные свойства. Что касается парадигмы расширенного сознания, то она сама по себе близка к концепту «мыследействие», так что в её рамках можно говорить о мыследействии, как об элементарном акте расширенного сознания. Впрочем, за этой последней формулировкой скрывается определенное расширение самой парадигмы, которая становится открытой для в принципе любой деятельности.

Мое собственное понимание, однако, более радикальное. Я стремлюсь избавиться от картезианского клише «мысли – отдельно, действия – отдельно» и стараюсь видеть реальность именно через мыследействие как нечто существенно единое. Иногда получается 😊. В частности, моя концепция лидерства как продолжения иерархии движения Бернштейна является плодом именно этих попыток.

Стр. 10 «ментальные программы (движений)» Понимается ли это в духе компьютерной метафоры? Ответ: да, именно метафоры, как удобный термин. Радикальное отличие в том, что компьютерные программы манипулируют входными данными, а двигательные программы являются прямыми командами уровня моторики, способными к вариациям и адаптации (хотя они, конечно,, тоже манипулируют сигналами органов чувств. Применительно к движениям «ментальные программы» близки к тому, что называют «body schema» (см. Sh. Gallagher “How the body shapes the mind”). Но мне хотелось бы также говорить о ментальных программах применительно к чисто ментальным операциям, таким, к примеру, как сложение или вычитание, или полу-ментальным, таким как манипуляции со смартфоном или компьютером.  Но здесь возникает куча вопросов, на которые у меня пока нет ответов.

Стр. 11 «мозг создан» Но кем? Ответ: вопрос о конечной причине находится за рамками философии сознания. В данном случае «создан» можно понимать метафорически, как «возник эволюционно» без прямого указания на causa finalis самой эволюции. Тут важно продолжение фразы. Создан для чего? То есть приспособлен к определенной экологической нише (хотя слово «приспособлен» может спровоцировать тот же вопрос – ловушка языка).

Стр. 15. «Ментальная репетиция действия ... » Этот параграф проблематичен. Нормальный взрослый мыслит с использованием языка, так что репетиции действия (т. наз. ментальные действия) возможны ПОТОМУ, ЧТО существует язык как биологическая адаптация, позволяющая принимать во внимание то, чего нет. Абстрактной мысли без языка быть не может.

Переформулирую Ваш вопрос так. Допустим, мыследействие существует и оно может «проигрываться» ментально и быть объектом мысли – но может ли этот ментальный аспект мыследействия существовать без использования языка? Или шире:  без предшествующего освоения языка? Примерно те же вопросы можно задавать и в отношении воображения.

Дать однозначный ответ трудно: ведь язык оказывает на нас настолько сильное формирующее воздействие, что практически невозможно сказать, что мы могли бы делать без языка. В любых экспериментах или жизненных процессах мы имеем дело с индивидуумами, владеющими языком, и оказываемся в рамках ситуаций с языковым «наполнением», либо в смысле явной речи, координирующей ситуацию, либо в смысле языкового мышления. Очевидно, что освоение языка, особенно на стадии его осмысления (вторичный язык), дает мощный толчок развитию воображения, так как побуждает мыслить о том, о чем идет речь в разговоре, или просто представлять себе значения слов. Но, может быть, язык в данном случае способствует развитию самостоятельной и отдельной от языка способности, подобно тому как проповедь добра может изменить человека и подвигнуть на конкретные дела? Сам вопрос об осознавании чего-либо как правило интерпретируется (явно или неявно) как возможность описать «это» словами. Как только мы начинаем о чем-то говорить или мыслить словесно, это что-то сразу же приобретает языковый оттенок, который начинает доминировать в нашем сознании. Доминирование языка над нами – это отдельная тема, связанная с вопросом о языковой природе власти и руководства, которая затронута в моей статье. Невзирая на все эти более или менее очевидные трудности, я попытаюсь указать на некоторые имеющиеся данные о не-языковых мыследействиях (ссылок не привожу, чтобы не загромождать).

Двигательное воображение (motor imagery) изучалось много и является установленным фактом. Когда человек сосредоточенно повторяет мысленно определенное движение, это помогает в качестве упражнения по отработке данного движения и даже вызывает сопутствующие физиологические реакции, например, учащенный пульс. Известно также, что когда человек смотрит на бегущего, или на картинку, на которой изображен бегущий, у него возбуждается «ментальная программа» бега, т.е. он как бы бежит мысленно. Важно ли здесь то, что человек знает слова «бег», «бежать»? Ведь, даже если он в эти моменты не думает словами явно, может быть важно то, что понятие уже сформировано вокруг слова? Я все же думаю, что словесная «этикетка» является лишь важным, но не обязательным атрибутом действия: она может быть, но её может и не быть. Если мы знаем как завязывать морской узел №2, так ли уж нам важно, как этот узел называется на самом деле? Попытаемся, однако, идентифицировать действия, осуществляемые без помощи языка и не имеющие словесных этикеток.

Во-первых, язык может описывать действия лишь в очень грубом смысле. Действия, особенно профессиональные, намного тоньше и нюансированнее возможностей их словесного описания. Любая ручная работа, чтобы быть успешной, требует практических навыков, разговор о которых часто ограничивается общими словами типа «так», «не так», «лучше», «хуже», которые координируют процесс обучения, но сами по себе ничему не учат: основное  обучение и развитие происходит в процессе тренировки и подражания. Всякий, кто когда-либо работал руками, это хорошо знает. Когда человек, уже что-то умеет, то перед всякой новой задачей он будет мысленно репетировать свои действия, опираясь именно на сам навык, а не на его словесное описание хотя бы потому, что словесное описание просто не содержит всех необходимых нюансов. Сюда относится огромный спектр преимущественно ручных действий, от изготовления каменных топоров до работы ткачихи или игры на пианино. Факт существования такого типа мышления никто не отрицает, и в психологической литературе для него существует несколько названий: естественное, инструментальное, техническое и т.п. Все эти соображения вовсе не противоречат тому очевидному факту, что как обучение профессии, так и её практика возникают и поддерживаются в рамках зависящей от языка культуры, и что само их существование в значительной мере обусловлено языком.
 
О техническом мышлении пишет Леонтьев, имея в виду действия квалифицированных рабочих, занятых сборкой устройств, настройкой аппаратуры и т.п. Здесь имеются в виду более сложные действия, которые включают моторику, но их содержательная часть скорее ментальная. Невзирая на сложность, это все же однотипные, повторяющиеся операции с известным результатом – т.е. типичные действия. На ментальном краю спектра находятся интеллектуальные игры типа шахмат. Хорошо известно, что шахматисты мыслят ходами, а не их словесными описаниями, т.е. ходами как мыследействиями. Вряд ли кто будет спорить, что математики мыслят формулами, композиторы – мелодиями и аккордами и т.д.  Щедровицкий решил эту проблему просто: он предложил рассматривать символический алфавит и семантику данных видов действий как расширение языка. Однако далеко не все системы профессиональных действий допускают символическую запись (напр. действия живописца), не говоря уже о том, что такие формы записи, как ноты или уравнения ближе к письменному языку, чем к речи. В рамках дискурса мыследействий вопрос о том, относить ли эти символические системы к языку, представляется схоластическим и малосущественным. Ведь если согласиться с тем, что язык – это лишь одна из иерархических систем действий, совсем не удивительно, что параллельно языку создается множество языкоподобных систем действий, образующих как бы промежуточную область между языком и без-языковыми действиями. Вряд ли кто усомнится что все эти полу-языки могли быть придуманы и освоены только людьми, уже владеющими обычным языком. Но мы отвлеклись – наша задача состояла в том, чтобы найти действия, совсем не зависимые от языка.

Известная дилемма Сепира-Уорфа является одним из вариантов концептуализации вопроса о безъязыковом мышлении (см. сборник Language in Mind (2003) и дискуссию выше). Большинство авторов сборника согласны с тем, что на решение безъязыковых задач язык не оказывает значительного влияния. Типичный пример: различение, запоминание и распознавание оттенков цветов не зависит от количества цветовых слов-понятий в языке. Также хорошо известно, что наша способность распознавать лица людей и нюансы их выражения намного превосходит нашу способность словесно описывать черты лица. Когда я узнаю место в городе или в лесу, где я точно был 5 лет назад, вся ситуация пятилетней давности всплывает в сознании на уровне ощущений и язык требуется лишь для словесной фиксации факта воспоминания, без которой я не мог бы об этом поведать миру. Все знают, насколько трудно описывать словами эмоции и движения. Причины этого лежат не в бедности языка, но в самой его сути. Язык имеет дело с абстракциями, т.е. с обобщенными классами предметом, качеств и  действий. В языке всегда присутствует напряжение между конкретностью ситуации разговора и абстрактностью самих слов и их комбинаций. Из-за этого язык всегда схематичен и никогда не дает полноты описания. С помощью языка мы пытаемся описывать конкретные вещи общими словами. С помощью языка легко констатировать отличие стула от стола, но намного труднее описать отличие одного типа стула от другого. Эта задача гораздо лучше решается картинкой или указанием на аналог (вот такой стул). Такого рода ссылки чрезвычайно распространены и их нельзя считать чисто безъязыковыми, но язык используется здесь в чрезвычайно ограниченном варианте и часто сочетается с жестами. Сила языка проявляется в сфере общего и абстрактного, но он плохо справляется с различением и описанием индивидуального и конкретного. Поэтому вокруг (или помимо?) языка, как стержня, нарастает масса образного и сенсомоторного опыта, который адекватнее представляет жизнь в её полноте.

Кравченко совершенно верно замечает, что язык позволяет человеку мыслить о том, чего нет. Но зато мышление действиями помогает думать о том, что есть, т.е. находить быстрое решение текущих задач и ориентироваться в «здесь и сейчас» (см. в статье пример с футболистом). Не случайно восточные духовные практики предлагают очищать сознание от вербального мышления и погружаться в «здесь и сейчас», т.е. в сферу прямого восприятия-действия (‘percaction’). Популярность подобных практик свидетельствует о том, что современные люди пресыщены языковым мышлением, которое превратилось в самодовлеющую силу, отрывающую нас от живой жизни и погружающую в виртуальный мир книг, учебников, энциклопедий, теорий, компьютерных игр, логических схем, философий и т.д.  – короче говоря, в мир того, чего нет. В попытках восстановления нарушенного баланса люди периодически покидают мир абстракций и обращаются к бессмысленным подвижным играм типа тенниса и футбола – только ради того, чтобы побыть в мире чистых действий-движений, где человек органично вписан в ситуацию, увлечен ей и может на время отвлечься от противоестественного непрерывного думания с невидящими, закрытыми, потупленными или отведенными в сторону глазами.

Но, постойте! Мы стали говорить о «здесь и сейчас», в то время как Кравченко говорит о двигательном воображении – может ли оно практиковаться без влияния языка? Прыгун, продолжающий мысленно прыгать после тренировки – в какой мере он зависит от языка? Кажется, что не зависит, но разве само стремление представлять будущее и то, чего нет в настоящем, не связано с развитием языковой сферы? Может быть и связано, но все же речь идет об отдельной человеческой способности. Музыкальный слух, очевидно, связан с нашей способностью воспринимать речь, но все же музыка – это отдельная сфера деятельности, требующая самостоятельного развития. Так же и с воображением. Когда человеку хочется есть, он начинает мечтать о еде, и его мечта развертывается в сфере вкусовых ощущений и связанных с едой действий. Сексуальные мечты, при всей своей жизненности и интенсивности, вряд ли содержат сколько-нибудь существенную вербальную компоненту. Да и сами сексуальные действия как правило происходят молча – всем известно чувство переключения, или даже неловкости, возникающее при переходе «от слов к делу».

Многие считают, что наше отличие от животных сводится к тому, что мы превосходим их умственно, уступая им физически. Наша сила – в языке и мышлении, а их сила – в физической ловкости. В действительности движения животных при всей своей отработанности на редкость однообразны. Грубо говоря, наши четвероногие друзья умеют только перемещаться и хватать пищу ртом. Человек неимоверно превосходит животных именно в разнообразии и нюансированности движений. Симфонический оркестр, функционирующий без единого слова, служит выставкой наших достижений в составлении и запоминании цепочек действий и в тонкой моторике. Обезьяна не сможет играть на пианино не только потому, что не запомнит мелодию, но и потому, что не сможет управлять отдельно движениями пальцев. Пусть развитие человеческих действий происходит в рамках языковой культуры и без неё немыслимо, но сами действия все же образуют самостоятельную сферу.

Действия, как отдельный уровень управления движениями, имеются уже у животных, так же как и сочетание трех зон коры: префронтальная, преморная, моторная. В премоторной коре локализовано управление действиями. В экспериментах Ризолатти, именно в премоторной коре макак были обнаружены зеркальные нейроны, реагирующие на действия (схватывание ореха) – именно на действие, а не на движение (т.е. не на движения рук и не на хватание). Общеизвестным примером действий животных является охота млекопитающих. Но – опять мы говорим о «здесь и сейчас». Волк гонится за зайцем, когда он его видит. Воображение животных изучено мало. Можно только догадываться о том, что происходит в сознании голодного волка, отправляющегося на поиск добычи. Всплывают ли в его памяти предыдущие охотничьи эпизоды и хрустят ли мысленно на его зубах заячьи косточки ...

В заключение сошлюсь на Выготского, который не сомневался в том, что мышление и язык – это два разных процесса, которые поначалу развиваются независимо и  потом начинают сплетаться и обогащать друг друга, начиная примерно с трехлетнего возраста. При этом до-языковое мышление, которое Выготский называет «естественным», работает с сенсомоторным опытом, т.е. близко к тому, что мы называем мыследействиями. Когда языковое мышление развивается, «естественное» мышление уходит с авансцены и становится менее заметным – но не исчезает, а развивается параллельно языковому. То, что эти два вида мышления помогают друг другу, не означает ни их тождественности, ни господства языкового мышления. Выготский, в частности, ссылается на эксперименты, в которых детей дошкольного возраста просили разобраться в картинках, на которых была изображена жизненная ситуация. Из экспериментов явствовало, что фактическое понимание ситуации заметно превосходило способность детей осмыслить и описать ситуацию вербально. Все мы знаем, что люди, малокультурные в общем смысле и плохо владеющие языком и понятийным мышлением, часто обладают острым чувством жизненных ситуаций и подчас тоньше чувствуют окружающих, чем интеллигенты, живущие в атмосфере языка и теоретических вопросов.

В теории мыследействий почему-то многие видят противопоставление языка действиям, тогда как я, напротив, пытаюсь провозгласить их единство и представить речь как разновидность действия – мысль простая и даже почти очевидная, которая почему-то наталкивается на сопротивление. Обсуждаемая в конце статьи ситуация с командами позволяет по-новому прочувствовать характер связи языка и действий. Когда генерал командует начало сражения, его словесная команда приводит к развертыванию массового действия, невербальный аспект которого особенно явно присутствует в рукопашной  схватке (а вербальный проявляется во вторичных командах нижестоящих уровней). Но его команда могла быть и движением руки и сигнальной ракетой и нажатием кнопки – в том, что развертывается впоследствии мощно доминируют сами действия, а не их словесное сопровождение. Когда говорят пушки, ораторы замолкают. Может, именно поэтому многие так любят военные фильмы: они зримо и чувственно представляют мощь человеческого действия, которая привлекает и завораживает даже тогда, когда несёт смерть и разрушение.

Продолжение следует.

Говори что думаешь, но думай что говоришь
«Последнее редактирование: 09 Ноябрь 2019, 21:46:05, Золушка»

« #153 : 09 Ноябрь 2019, 00:16:11 »
Андрей, спасибо огромное за эти посты. Они будоражат глубины мышления о самой сути бытия и мышления.


ОффлайнАндрей Охоцимский

  • изъ бывшихъ
« #154 : 23 Ноябрь 2019, 12:01:35 »
Начинаю размещать в этой теме продукты и плоды выступления в ИСА 13.11.2019 и последующего обсуждения. Вот текст доклада и презентация. Аудитория в основном состояла из философов, специализирующихся в сфере синергийной антропологии. Синергийная антропология занимается философским обобщением христианских аскетических практик т.е. огрубленно её можно назвать "философская теория обожения". В более широком плане, сама концепция синергии применительно к антропологии является зоной общих интересов.

Первый вопрос, который я хочу здесь выставить и обсудить, звучал так:
Цитировать
Из Ваших пояснений (мы знаем о чем мы мыслим и можем по желанию начинать и останавливать процесс, но как мы мыслим - мы не знаем) становится непонятным, что Вы называете мышлением. Потому что мы как раз знаем, как мы мыслим, потому что мы мыслим только тогда, когда соблюдаем логику, когда мы логичны. В противном случае это хаотично всплывающие в сознании содержания, не связанные друг с другом, — это никто никогда не называл мышлением. Физиологические процессы в мозгу, происходящие при этом, не являются способом, каким мы мыслим.

Подобные недоумения всплывали и еще будут всплывать в нашей теме, так что возникло желание представить развернутый ответ.

Начну с только что прочитанной книги В. В. Глебкина «Мышление и эмоции  в междисциплинарной перспективе». Это как раз та перспектива, которая нам нужна. Глебкин четко различает философский и психологический подходы к мышлению. Он пишет (с. 54) «Среди множества разнообразных подходов к описанию мышления можно выделить два базисных типа: классический философский и психологический. В современных когнитивных исследованиях чистые варианты случаются редко, можно лишь говорить о доминированнии одной из указанных моделей». Мое исследование можно отнести к «современным когнитивным», и в нем явно доминирует психологический подход. Если вспомнить начало доклада, где я ссылаюсь на Выготского, Рубинштейна и Леонтьева (все – психологи), то другого и ожидать нельзя – я говорю об этом открытым текстом. Далее Глебкин дает характеристику обоих подходов.

«В рамках классической философской традиции мышление прочно связывается с идеальным миром. Процесс мышления предстает в ней либо как процесс интуитивного постижения идеальных структур, либо как осуществление над ними дискурсивных операций. Мыслить – здесь фактически означает оперировать с понятиями, поэтому понятийное мышление становится здесь синонимом мышления в целом... Животные не обладают способностью мыслить – это прерогатива человека.

С точки зрения ... психологической модели мышление понимается как решение задач в ситуации, обладающей определенной степенью новизны по отношению к предшествующему опыту, и здесь понятийное мышление оказывается лишь одной из форм наряду с наглядно-действенным, образным и др. Мышление происходит в непрерывном контакте с внешней средой, и тело играет активную роль в когнитивных процессах. Животные тоже мыслят, и, хотя их когнитивные способности отличаются от когнитивных способностей человека, никакого качественного разрыва между ними и человеком нет.

Отмеченное различие в подходах почти никогда не становится предметом рефлексии, что ... усложняет возможность междисциплинарного диалога.»

Последняя фраза цитаты вполне четко характеризует нашу ситуацию, так что придется заняться рефлексией 😊. В своем докладе я обозначил эту ситуацию в форме различия между мышлением по Щедровицкому и мышлением по Выготскому. Но доклад неизбежно краток – чтобы объяснить все это подробно, потребовался бы второй доклад. В той литературе, которую я освоил (см. список в конце доклада), доминирует именно психологический подход, хотя авторы чаще называют себя философами, имея в виду теоретическую направленность своих исследований. Категория «мышление» в этой литературе применяется не только к животным, но и к детям всех возрастов чуть ли не с рождения (с той оговоркой, что слова «мышление» в английском нет, и речь идет о «thinking»).

Так что фраза «мы мыслим тогда, когда соблюдаем логику, т.е. когда мы логичны» не только отсекает весь психологический подход к мышлению, но и чрезмерно заужает классический философский подход, в котором, по мнению Глебкина, есть все же место для интуиции, которая не всегда логична. Интуиция – это «эврика», прорыв, и именно она отвечает за творческий компонент. В действительности, интуиция перебрасывает мостик между двумя обозначенными выше подходами, но сейчас я эту мысль развивать не буду.

С точки зрения психологического подхода, логика, особенно формальная – это продукт культуры примерно в  том же смысле в котором продуктами культуры являются арифметика, письменность или игра в шахматы. Человек следует логике примерно так же как он следует, скажем правилам дорожного движения или таблице умножения. Человек, решивший арифметический пример с ошибкой мыслит также, как человек, решивший его правильно – он просто где-то сбивается с правильного пути  примерно так же, как можно заблудиться в незнакомом городе. Но это я опять отвлекаюсь, к логике вернемся чуть позже.

Коль скоро я выбрал психологический подход к мышлению, обращаюсь к классическому учебнику С. Л. Рубинштейна «Основы общей психологии». На стр. 383, в начале главы 10 «Мышление» он пишет: «Мышление соотносит данные ощущений и восприятий – сопоставляет, сравнивает, раскрывает отношения, опосредования ...» и далее, на стр. 385 «Мышление не просто сопровождается действием или действие – мышлением; действие – это первичная форма существования мышления. Первичный вид мышления – это мышление в действии и действием, мышление, которое совершается в действии и действием выявляется.» Эту фразу можно было бы взять как эпиграф к статье о мыследействиях. Слова другие, а пафос тот же.

В дальнейшем он посвящает подраздел соотношению психологии мышления и логики. Там он пишет (с. 386) : «Проблемой логики является вопрос об истине, а проблемой психологии является протекание мыслительного процесса, мыслительная деятельность индивида, в конкретной взаимосвязи мышления с другими сторонами сознания». По-моему «мыслительный процесс» - это удачный термин, который я не использую, хотя по сути – это синоним тому, что Глебкин назвал психологическим подходом к мышлению. Этот термин близок по смыслу к английскому слову thinking, которое я указываю в докладе как эквивалент тому, что я называю мышлением. Согласитесь, что другой перевод thinking невозможен – не «думание» же в самом деле 😊.

Обратимся к другому классику психологического подхода – Л. С. Выготскому, и к его труду «Мышление и язык». Выготский начинает с изложения взглядов Пиаже, с которым он в дальнейшем будет дискутировать – однако не по тем базовым вопросам, которые мы здесь обсуждаем. Он цитирует Пиаже (с.32): «Умственная деятельность не является всецело логической. Можно быть умным и в то же время не очень логичным. ... Логическая деятельность – это доказывание, это искание истины, нахождение же решения зависит от воображения, но сама потребность в логической деятельности возникает довольно поздно. ... Это запаздывание объясняется двумя причинами: во-первых, мысль идет на службу непосредственному удовлетворению потребностей гораздо раньше, чем принуждает себя искать истину ...»

Затем Выготский пишет : «... первичной формой интеллектуальной деятельности является действенное, практическое мышление, направленное на действительность и представляющее одну из основных форм приспособления к новым условиям, к изменяющимся ситуациям внешней среды» (с. 38). Затем он несколько раз повторяет вслед за Пиаже, что «логика действия предшествует логике мышления» (с. 76) имея виду онтогенез (=развитие ребенка).

Затем он переходит к изложению своего основного тезиса, что «мышление и речь имеют генетически совершенно различные корни» (с. 89) и, постепенно, примерно с двухлетнего возраста, начинают помогать друг другу, образуя в конце концов понятийное мышление, окончательно формирование которого Выготский относит к старшим классам школы (и – неявно подразумевается – к хорошим ученикам).

Обобщая эксперименты Келера, он характеризует мышление шимпанзе как «наличие человекоподобного интеллекта при отсутствии сколько-нибудь человекоподобной в этом отношении речи и независимость интеллектуальных операций от “речи” антропоида.» (с. 90) Далее он одобрительно цитирует Бюлера: «Действия шимпанзе совершенно независимы от речи, и в позднейшей жизни человека техническое, инструментальное мышление гораздо меньше связано с речью и понятиями, чем другие формы мышления». О техническом мышлении позднее напишет Н. А. Леонтьев: «Современные генетические исследования открыли бесспорный факт существования процессов мышления, протекающих также и в форме внешней деятельности с материальными предметами. Более того, в них было показано, что внутренние мыслительные процессы являются ни чем иным, как результатом интериоризации и специфического преобразования внешней практической деятельности, и что существуют постоянные переходы из одной формы в другую. В условиях высокоразвитого мышления наличие этих переходов особенно отчетливо выступило в исследованиях так называемого технического мышления – мышления рабочего-наладчика сложных технических устройств, мышления ученого-экспериментатора, - в исследованиях, которые были вызваны современным уровнем развития техники» («Деятельность, сознание, личность», с. 22).

Однако, вернемся к ходу мысли Выготского. На с. 103 он опять цитирует Бюлера, который утверждает, что в эволюции человека инструментальное мышление предшествовало речи, но при этом это мышление уже было сознательно-целесообразным. На с. 110 он рассматривает речевое мышление как зону пересечения сферы мышления и сферы речи,  при этом значительная часть зоны мышления (здесь он опять указывает на Бюлера и на инструментальное мышление) находится за пределами зоны речевого мышления. Тем самым он утверждает (и это подтверждается на с. 111), что даже у взрослого человека пересечение мышления и речи лишь частичное – и проявляется в речевом мышлении.

Выготский не случайно проявляет столько внимания к «инструментальному мышлению» Бюлера. Действие для Выготского всегда опосредовано и всегда интегрировано в культуру. Но мы не будем сейчас говорить о действии, я лишь отмечу, что для Выготского понятие по отношению к мышлению – это примерно то же, что инструмент для действия. Понятие опосредует мышление как орудие опосредует действие. Человек в процессе умственного развития медленно и постепенно овладевает понятиями примерно в том же смысле в каком он овладевает материальными орудиями. Отсюда легко придти к мысли, что понятийное мышление есть некая надстройка над до-понятийным мышлением, в  духе иерархии Бернштейна. Понятийное мышление не вытесняет до-понятийное, а им управляет и отчасти его маскирует, вытесняя его из зоны внимания (=осознания) в зону бессознательного.

На с. 283 Выготский вдруг обрушивается с критикой на логическое мышление, обвиняя его в непродуктивности. Он пишет: «Вертгаймер показал, что обычный силлогизм, как он приводится в учебниках формальной логики, не принадлежит типу продуктивной мысли. Мы приходим к тому, что нам известно в самом начале. Вывод не содержит в себе ничего нового по сравнению с посылками. Для возникновения настоящего продуктивного акта мышления, приводящего мысль к совершенно новому пункту, к «ага-переживанию», необходимо, чтобы Х, соствавляющий проблему нашего размышления и входящий в структуру А, неожиданно вошел и в структуру В ...» Другими словами, продуктивен интуитивный скачок, часто реализуемый, по мнению Выготского через обращение к более общей категории С, стоящей как над А, так и над В.

Мысль о превосходстве интуиции над логикой мне хорошо знакома со времен физ-фака. Она передается между творческими физиками от старших к младшим вместе с другими «секретами» мастерства, о которых не пишут в учебниках. Я сам многократно убеждался, что это так и есть. Интуиция движет вперед, логика задает рамки движения. Интуиция предлагает: "Хочу туда!", а логика отвечает : "Туда нельзя." Но  если в теоретической физике все же присутствует сильная математическая (т.е. логическая) компонента, то в технической работе, которой я занимаюсь сейчас, интуиция явно на первом плане, и логика привлекается преимущественно для словесного убеждения других. Даже в таких казалось бы насквозь каузальных и логических сферах, как микроэлектроника и программирование, основным инструментом анализа служит метод проб и ошибок, основанный на прошлом опыте. Попробовать то, что когда-то сработало и варьировать если сразу не поможет – вот главный метод работы. Мое изучение современной литературы о мышлении, например американского учебника «Cognition, Brain and Conscience» вполне согласуется с этим опытом.

Возвращаясь к Выготскому, обращусь теперь к другой его книге «Психология развития человека». На стр. 143 он опять вспоминает про инструментальное мышление и утверждает, что оно присутствует уже у годовалых младенцев (т.е. формируется до речи). Дальше он вводит новое понятие «натуральное мышление», которое состоит в манипуляции представлениями в сенсомоторном поле и по сути почти идентично тому, что называю в догладе «мышление действиями». При этом, в сенсорном поле «происходят те же изменения, которые руки производят в двигательном... Связь которая замыкается на деле  в двигательном поле, замыкается и в поле сенсорном.» Эта мысль многократно звучит в современной литературе, посвященной сенсомоторным образам и близко подводит к идее мыследействий. В дальнейшем Выготский пишет о комбинировании действий, которое превращает эту форму мышления в форму творчества.

В современной литературе по философии сознания (philosophy of mind) обращение с понятием мышление (т.е. thought or thinking) достаточно вольное, что предполагается более бытовым звучанием этих слов, особенно thinking, по сравнению с более возвышенным и даже торжественным звучанием слова «мышление», которое намекает на мышление как на некую элитарную форму умственной деятельности и порождает высказывания типа «большинство людей не умеют мыслить» (Щедровицкий).

В противовес этому, приведу цитату из известной книги Мелсера «The Act of Thinking»: «By thinking we usually mean such activities as calculating, pondering, musing, reflecting, meditating, and ruminating. But we might also mean any of a broader range of actions or activities … I mean remembering, intending, imagining, conceiving, believing, desiring, hoping, feeling emotion, being conscious of something and so on … The general term most philosophers would use is mental phenomena, but for various reasons, I want to try to do without it. We can use thinking instead.»

Вольный перевод: "Под мышлением мы обычно подразумеваем такие виды ментальной активности как расчет, размышления, продумывание, обдумывание, сосредоточенность на каком-то вопросе  и его "пережевывание".... но мы можем также иметь в виду и более широкий спектр умственной деятельности, включая такие мысленные действия как : что-то вспомнить, намереваться что-то сделать, что-то вообразить или придумать, во что-то верить, чего-то желать, на что-то надеятся, переживать какие-то эмоции, просто осознавать что-то и т.п. Более общий термин, который используют многие философы - это ментальные процессы, но, по многим причинам, я хотел бы обойтись без него. Вместо этого будем говорить о мышлении."

Такое понимание мышления (или, если угодно, мыслительных процессов) мне импонирует, и я полностью привел эту цитату в начале своей первой большой статьи о мыследействиях, опубликованной в журнале « Вопросы культурологии». Основной тезис здесь не в том, что именно такое понимание мышления верное, а другие – нет,  а в том, что каждый автор может, в разумных пределах, использовать данное слово так или иначе, коль скоро в начале своего труда он ясно объяснит, как именно он это слово будет использовать (что я и попытался сделать в докладе).

Мне кажется я привел здесь достаточно подтверждений, что мое использование термина «мышление» уходит корнями в солидную и представительную традицию. В списке литературы к докладу приведена статья Vosgerau&Synofzik, в которой суммируются разнообразные коннотации понятия thought, бытующие в современной литературе по философии сознания. Для меня эта статья была важным отправным пунктом, поскольку она открыто свидетельствует в пользу плюрализма в использовании категории «мышление».

Говори что думаешь, но думай что говоришь
«Последнее редактирование: 30 Ноябрь 2019, 21:07:47, Андрей Охоцимский»

ОффлайнАндрей Охоцимский

  • изъ бывшихъ
« #155 : 30 Ноябрь 2019, 21:06:12 »
Продолжаем с вопросами по докладу (доклад и презентация.). Второй важный вопрос: определение действия.
Цитировать
Как Вы рассматриваете действие и чем оно отличается от движения?

Возможны два подхода к определению действия. Во-первых, подход «снизу», биомеханический, который определяет действие как организованную совокупность движений, направленных на достижение цели. Во-вторых, «сверху», со стороны теории деятельности: определить действие как элементарный акт деятельности, как атом деятельности, сохраняющий её основные черты. Я предпочитаю путь второго определения, так как только оно включает такие важные виды действий, как умственные действия и действия руководства. Кроме того, первое определения освещается в самом докладе, в то время как о втором сказано мало. Нижеследующий текст суммирует основные моменты «деятельностного» определения. (Квадратные скобки [1], [2], … - это сноски на примечания, см. в конце).

Философское понятие «действие» не порождает конфликтных интерпретаций и в целом близко к его интуитивному пониманию. Дерек Мелсер, который счел необходимым пространно пояснять понятие мышления в своей книге «Акт мысли», утверждает в том же месте, что действие – это самоочевидное понятие, не нуждающееся в особых пояснениях. Другими словами, он полагает, что для его целей интуитивное понимание действий достаточно. Это отчасти связано с тем, что основная задача Мелсера – это понять и описать мышление. Это означает, что его основной вопрошающий взгляд направлен на мышление, а не на действие. В своей книге он доказывает, что мышление есть разновидность действия. Сама постановка вопроса предполагает, что предметом анализа является именно мышление, а не действие. О действии достаточно лишь знать, что оно обладает определенными, интуитивно очевидными характеристиками. Вопрос состоит в том, чтобы найти те же характеристики у мышления. Для этого глубоко вникать в суть и природу действия не требуется. Вообще говоря, чтобы постулировать, что А есть разновидность В, необязательно иметь исчерпывающее понимание сущности В. Достаточно увидеть в В определенный набор важных качеств-атрибутов, не обязательно исчерпывающий его характеристики, и затем обнаружить те же характеристики в А. Другими словами, достаточно характеризовать В как широкий класс, очерчивать границы которого тонкой линией не обязательно.
 
В первой главе своей книги Мелсер перечисляет основные черты мышления, которые определяют его как разновидность действия. Мы используем этот же список черт для характеристики самого действия. Вот этот список:
(1) Действие осознанно. Мы всегда знаем, какое действие мы совершаем в данную минуту, когда мы его начинаем и когда заканчиваем
(2) Действие как правило видно со стороны
(3) Действие намеренно; намеренность действия не идентична целенаправленности, хотя эти две характеристики на практике близки. Многие авторы считают намеренность туманной  и проблематичной характеристикой – более туманной, чем целенаправленность.
(4) Действие можно оценивать с моральной точки зрения, как хорошее или плохое, как правильное или неправильное, праведное или греховное. Этот аспект действия почти никогда не является предметом рассмотрения ни в философии, ни в когнитивной науке, хотя по сути, моральная нагруженность принадлежит к числу определяющих свойств действия и отличает действие от восприятия [1].
(5) Мы учимся действиям. Действия не могут быть врожденными. Они усваиваются во взаимодействии с культурой.

Мелсер далее подчеркивает принципиальное отличие действий от естественных процессов. Когда мы с друзьями идем обедать в ресторан, это есть действие, а когда мы перевариваем этот же обед – это естественный процесс, находящийся в целом вне нашего контроля. Диалектика действий и естественных процессов видна еще острее на примере следующего за сим удовлетворения «естественных потребностей», которое, будучи само по себе воплощением естества, получает в нашей культуре развитое «деятельностное» и даже эстетическое обрамление со сверкающими белизной и пахнущими цветочными ароматами туалетами, обязательное использование которых является безальтернативной культурной нормой, ради соблюдения которой мы готовы переносить немалые страдания.

Сопоставление действий с естественными процессами подчеркивает культурную обусловленность действий. Даже если действия сами по себе индивидуальны, они, как правило, формируются в ходе коллективной деятельности. Поэтому не удивительно, что в подавляющем большинстве случаев наши действия не уникальны, и каждое отдельно взятое действие принадлежит не столько личности, сколько человеку как представителю определенной культуры, эпохи и профессии. Для примера: у каждого своя история обучения как завязывать шнурки бантиком, но в конечном счете все завязывают их более или менее одинаково – в достаточной мере одинаково, чтобы рассматривать завязывание шнурков бантиком стандартным действием, а не проявлением личности. Личность, однако, проявляется в выборе действия. Так, среди современной молодежи некоторые сознательно выбирают не завязывать шнурков – хотя и умеют это делать – и гордятся этим выбором, как проявлением личной свободы.

Осознанность действия проявляется также в его оформленности и определенности. Действие – это не метание из стороны в сторону, а переход из точки А в точку В. Осознанность и, как можно добавить, осмысленность действия предполагает определенное знание о нем. Этот аспект действия прекрасно выражен в известной формуле Хэмпшайра, которую я привел в докладе: действие – это то, о чем мы говорим, когда отвечаем на вопрос «Что ты делаешь?». В этой афористичной формуле спрятано многое. Прежде всего, она означает, что действие либо имеет название, либо его можно как-то описать словами, и что мы знаем, как это сделать. Но описание действия часто сводится к указанию цели действия, или, во всяком случае, его включает. Это означает, что всякое действие, заслуживающее этого звания, уже известно в достаточной степени, чтобы знать, чем оно закончится. Оно оформлено как действие отличное от других действий. Мы будем рассматривать лишь такие, уже сложившиеся действия, оставляя в стороне вопрос об их формирования. Действие может сформироваться многими способами: путем осознанного обучения, неосознанной имитации, вырасти из суммы действий низшего уровня, может быть нащупано случайно, эволюционировать из другого действия или оказаться перенесенным из другой сферы применения.

Слово «действие» имеет два значения: (1) неисчисляемое, как в «переходим к действию», «действие измеряется в дж*сек», «действие маховика на шестеренку» (2) исчисляемое, как в «начинаем второе действие», «деятельность состоит из действий». В данном контексте мы имеем дело лишь с исчисляемыми действиями, и, более того, с такими, которые мыслятся как единичные акты деятельности, т.е. как нечто неделимое. Такой подход к определению действия занимает видное место в учебнике психологии С. Л. Рубинштейна. Он пишет  (с.199) : «Для того, чтобы понять многообразные психические явления в их существенных внутренних взаимосвязях, нужно прежде всего найти ту «клеточку» или «ячейку», в которой можно вскрыть зачатки всех элементов психологии в их единстве. При этом под «клеточкой» или «ячейкой» мы разумеем не какой-то экстракт или сгусток чистой психики,  а в соответствии  с нашей общей концепцией такое психофизическое единство, в которое заключены основные моменты психики в их реальных взаимосвязях, обусловленные конкретными материальными условиями и взаимоотношениями индивида с окружающим его миром. «Ячейкой» или «клеточкой» в таком смысле является любой акт жизнедеятельности у животного, деятельности у человека. ... Применительно к человеку, к изучению которого мы теперь переходим, такой клеточкой является любое действие, как единица его деятельности.»

Рассуждение Рубинштейна начинается со значимой фразы: «Для того, чтобы понять многообразные психические явления ...». В этой фразе сама суть его подхода. Хотя Рубинштейна называют автором «теории действия», именно теории действия у него нет. Он не теоретик действия, а психолог, развивающий деятельностный подход. Он не строит теорию действия, а объясняет психологические функции как механизмы, обслуживающие нужды действий. Я не зря начал с Мелсера и его книги «Акт мышления». При всех различиях у Мелсера и Рубинштейна есть важный общий момент: они оба строят теорию высших психических функций на основе действий. В обоих случаях действие берется за данность, за прочный и бесспорный фундамент,  на котором воздвигается теория, причем Мелсер признает это открыто. Рубинштейн же определяет действие как единицу деятельности, но определение самой деятельности также остается за кадром. Фактически, он предлагает мыслить деятельность как понятие, импортированное из конкретных наук (социологии, истории, антропологии, техники) или просто очевидное из повседневного опыта [2].

Подобный ход мысли характерен для монистических теорий. Материализм не изучает материю. Материализм строит теорию сознания, отталкиваясь от материи и материальной деятельности как данности. Информацию о материи философский материализм ожидает извне себя, а именно из опыта конкретных наук. Не случайно классики марксизма обсуждали с таким неподдельным восторгом свежие результаты естественных наук – они подтверждали, что философия не должна заниматься материей – конкретные науки справятся с этим сами. Основной предмет философии – сознание.

Таким образом, знакомство с «теорией действия» советской психологической школы оставляет двойственное впечатление. С одной стороны, определение Рубинштейна логически безупречно и интуитивно ясно, а с другой – оно как бы набрасывает на действие некое непрозрачное покрывало и противится его внутреннему анализу, оставляя лишь основные торчащие наружу детали для внешней идентификации. Впрочем, сколько-нибудь глубокая теория действия, как самостоятельного явления, отдельного от психики вряд ли возможна. О действии нельзя говорить вне такого круга психических категорий, как мотив, цель, намерение, выбор, обязанность, осознанность, память и т.д. Все, что было сказано о действии выше, указывает на то, что в реальном жизненном процессе то, что мы называем «действие» неотделимо от того, что мы называем «психика» или «мышление» и понять каждую из этих трех стихий можно лишь на основе их тесного срастания в нечто единое. Именно такие мотивы и вдохновили меня на концепт «мыследействие». В самом деле, зачем тратить столько сил на трудное объяснение диалектики взаимодействия изначально разделенных мысли и действия только ради того, чтобы в конечном счете придти к тезису об их нерушимом единстве! Не проще ли не разделять их вообще и мыслить как единое целое, подразделяемое лишь на такие единицы, которые не нарушают целостности состава. Понятно, что «конструктивные» определения мыследействия, напрашивающиеся исходя из структуры самого термина, идут проторенным путем и используют такие категории, как «соединение», «синтез» и «синергия». Полностью последовательное определение мыследействия дать сложно, если вообще возможно, но его назначение и инструментальную функцию можно  понять интуитивно примерно в том же смысле, в каком интуитивно ясно труднопределимое понятие «идея». Но я отвлекся – этот текст не посвящен мыследействиям. Вернемся к действиям.

Итак, мы остановились на том, что марксистская психология делегирует содержательное определение действия конкретным наукам. Здесь было бы уместно обратиться к огромной литературе, изучающей конкретные действия, в основном производственные операции. Однако, заниматься обзором этой литературы мы здесь не будем. Я ограничусь книгой Bedny&Karwowski «Systemic-structural theory of activity», которая сочетает подход советской психологической школы с обобщениями, следующими из конкретно-эмпирического анализа действий на примерах. Авторы цитируют Выготского, который добавил к характеристике действия важный пункт: действие всегда опосредовано инструментами культуры. Подход Выготского стал базой для огромной литературы современного «выготскианства», которое называет себя СНАТ (Culture-Historical Activity Theory). Данный подход авторы сравнивают с подходом Рубинштейна. Мы не будем сейчас отвлекаться на это сопоставление. В конце я прилагаю краткий текст на эту тему, который первоначально предназначался для доклада. А сейчас мы вернемся к содержательному определению действий.

Авторы используют один из возможных путей такого определения – через иерархию уровней деятельности, в которой действиям отводится определенный этаж. Предлагается примерно такая иерархия : проект, задача (task), действие, операция. Вслед за операцией предполагается движение, остающееся за пределами activity theory (теории деятельности) и являющееся предметом биомеханики. Неомарксист Бланден в своей книге «Interdisciplinary theory of activity» рассматривает проект как минимальную единицу коллективной деятельности, сохраняющую все основные признаки таковой. Проект – это развернутый план определенной деятельности, а также само осуществление этого плана[3]. Однако, проект – это единица высокого уровня. Проект – это, в первую очередь, что и как нужно сделать, и, лишь во вторую – кто будет делать. Проект безличен. Определившись, он ищет исполнителей. Он не является единицей индивидуальной деятельности в смысле Рубинштейн, хотя может стать мыследействием в сознании своего лидера.

Далее, проект разделяется на задачи. Задачи, как правило (хотя и необязательно), индивидуальны. Задача стоит перед отдельным человеком или определенной группой. Задача привязана к исполнителям. Задача сформулирована, известна, и её исполнимость оценена, но способ  её решения еще предстоит найти и осуществить[4].  Способ решения задачи определяется как совокупность этапов-действий, в которой каждый этап известен, но только их совокупность, заранее не очевидная, образует решение задачи. Типичный пример: текстовая математическая задача, выполняемая как нумерованная последовательность арифметических действий. Эти действия известны, и их результат предсказуем, однако они требуют осознанного внимания. Мы погружаемся в каждое действие, и переходим от действия к действию. Внимание – другая ипостась осознанности – вот важная характеристика действия. Действие – это то, чем мы заняты в данную минуту. В соответствии с определением Рубинштейна, действия как правило индивидуальны, хотя существует и понятие «совместное действие», например, парный танец. Совместные действия – это самостоятельная сфера исследования, которую мы слегка коснемся в приложении в связи с теорией согласованных действий Мелсера.

Действия состоят из операций. Операции не требуют внимания и выполняются автоматически. Н. А. Леонтьев приводит пример: вождение автомобиля – это действие, а переключение передач – это операция. Наше внимание сфокусировано на дороге, но мы в курсе того, что в данный момент переключаем передачу и можем обратить внимание на эту операцию,  если коробку передач вдруг заест, или передачу трудно нащупать на незнакомой машине. Операции легко могут стать действиями, а действия становятся операциями в процессе обучения от простого к сложному. Нужно ли вообще выделять операции в отдельный уровень? Может стоит называть их действиями нижнего уровня. Ведь все операции когда-то были действиями. В процессе обучения внимание переключается с нижних на самый высокий освоенный уровень действий. Цикл ходьбы, к примеру, обычно считается движением, но для младенца (или для больного проходящего реабилитацию) каждый шаг – это действие. Мы всегда готовы вернуться на уровень шага как действия когда идем по сложной поверхности.

Выделение уровня операций в теории деятельности создает известную проблему при её согласовании с биомеханикой, в которой действия состоят не из операций, а из движений. Мы не будем здесь касаться этой проблемы и отошлем читателя к современной литературе, например к двухтомнику Б. М. Величковского «Когнитивная наука. Основы психологии сознания». Важно то, что биомеханика выделяет действие в отдельный уровень управления движениями именно на основе предметности, осмысленности и целенаправленности действий, т.е. в своей характеристике действий в целом согласуется с теорией деятельности. Н. А. Бернштейн, выделивший действия в уровень D, подчеркивает, что развитие этого уровня – это монополия человека, открывшего в своей эволюции мощь кортикальных, абстрагирующих механизмов управления. Он также подчеркивает, что этому уровню отвечает свое восприятие пространства – как арены для действия, заполненной предметами, осмысляемыми с позиций той роли, которую они играют или могут играть в действиях.

Приложение: диалектика личного и социального в действии


Проблематику мыследействий необходимо рассматривать в контексте диалектики личного и социального. В советской психологической школе можно выделить два направления: культурно-исторический (Выготский) и теорию личности (Рубинштейн, Леонтьев).  В рамках культурно-исторического подхода индивидуум мыслится погруженным в культуру как в некую среду, мыслимую как резервуар физических, поведенческих и умственных инструментов, которые он заимствует для собственного использования и формирования себя. Этот подход зародился в системе образования, в контексте т. наз. педологии, и остается популярным среди педагогов. Мы знаем, что школа занимается средним, обобщенным учеником, которому преподается стандартный набор знаний и навыков. Мы также знаем, что школа не приспособлена готовить молодёжь к жизни как к личному предприятию. Взрослая жизнь как одиночное путешествие по неразведанному и временами опасному маршруту с заранее неизвестным пунктом назначения, нерегулируемыми перекрестками и необозначенными разветвлениями, остается за рамками данного подхода.   
   
Личностный подход подчеркивает целенаправленность личного действия. Пусть социальные смыслы интериоризируются через коллективную деятельность, но они интегрируются индивидуумом в ткань его личных действий, исполняемых от своего имени. Теория личности резонирует с интимными струнами нашей души. Хотя подавляющее большинство людей работает в тесно спаянных коллективах, бытие командного игрока никогда и никем не рассматривается как достойный идеал и цель жизни. Ни одно произведение литературы, театра и кино не воспевает смиренных рабочих особей, которые на деле идеально вписались бы в существующий общественный порядок. Вместо этого нас зачаровывают и влекут великие люди, вожди, герои, супермэны и богочеловеки, т.е. сильные личности, явно стоящие в стороне от толпы и следующие своим и только своим уникальным путем. Как правило они действуют ради других, но никогда в общем строю. Почти вся литература, начиная от мифов и житий святых и кончая романами любого жанра, фокусируется на личностях с уникальными  судьбами.     

     Согласно современным воззрениям, человек как вид сложился в результате биокультурной эволюции, которая представляется уникальным и в известном смысле чудесным явлением, соединившим биологию с историей [5]. В определенный момент коллективная деятельность, координируемая протоязыком, стала необходимой для выживания и привела к адаптации как социальных механизмов, так и их биологической базы, а также к развитию индивидуальных талантов, поддерживающих социальность. Добывание пищи стало коллективным занятием. В нашей уникальной эволюционной ситуации мы соединили индивидуализм млекопитающих с коллективными формами поведения, внешне похожими на пчел или муравьев.  Наши связи с окружающими жизненно важны, однако коллективность всегда имеет для нас оттенок чего-то вынужденного, и мы с облегчением удаляемся в наши личные норы, когда наша доля общественной деятельности выполненна. Мы утверждаем себя в окружающем мире, подобно всем млекопитающим, но наш  мир состоит из других людей.     
   
Другой подход к диалектике индивидуального и общественного принадлежит Дереку Мелсеру и его концепции согласованных или гармоничных действий (concerted actions). По мнению Мелсера, каждое действие, в своей основе, есть действие совместное. Это совсем не обязательно подразумевает координацию, разделение труда, или имитацию – хотя все это могут быть примеры гармоничных действий. Здесь речь идет не об организации труда, а о человеческих отношениях, о взаимной причастности и межсубъектном бытийном резонансе в духе парадигмы «Я и Ты» Мартина Бубера. Гармоничное действие понимается не как одна из разновидностей действия, а как глубинная суть любого действия.
       
Первое гармоничное действие в человеческой жизни – это инстинктивная улыбка, которой ребенок отвечает на ласку матери. Ребенок начинает использовать горшок или ложку не ради имитации, а чтобы заслужить похвалу. Жажда отлика и одобрения – вот основная мотивация гармоничных действий.             

С точки зрения Мелсера, игра, речь и мышление – все это начинается в гармоничных действиях. Мелсер фактически ставит с ног на голову наши привычные взгляды на онтогенез действия. То, что мы считаем временной ученической стадией на пути к независимости, оказывается единственно правильным и полноценным способом действия, а индивидуальные действия предстают уродливыми обрубками полноценно гармоничных совместных действий.  В этой парадоксальной гипотезе заложено глубоко истинное зерно. Ведь все знают как часто мы пытаемся дополнить индивидуальное действие воображаемым свидетелем или собеседником, особенно таким, от которого мы могли бы ожидать заинтересованной реакции. Даже если мы действуем в одиночку, мы нуждаемся в виртуальной аудитории – тем самым обнаруживая истинную природу всех действий.             При всех очевидных различиях, Выготский, Рубинштейн и Мелсер едины в своем понимании культурно-опосредованной совместной деятельности как материала, из которого формируются индивидуальные действия и мышление.

Примечания:

[1] Хотя в Библейской истории с сыновьями Ноя восприятие тоже греховно, с современной точки зрения восприятие в целом морально-нейтрально – важно то, какие за этим последуют мысли и действия.
[2] На первом месте у него трудовая деятельность, постулируемая аксиоматически в соответствии с принципами советского марксизма. Современные неомарксисты предпочитают говорить о деятельности вообще, т.е. деятельность и активность почти отождествляются.
[3] Русское слово «проект» обозначает именно план, в то время как в теории деятельности слово «проект» переводит английское project, которое включает и процесс исполнения.
[4] Русское слово «задача» соединяет коннотации английских слов task и problem. Исходное слово task в меньшей мере отягощено коннотациями выбора и творчества и ближе к русскому слову «задание». Использование слова «задача» в большей мере указывает на интеллектуальный характер деятельности.
[5] В этом современная наука удивительным образом стыкуется с религией. Наука занимается систематизацией стабильных, повторяющихся явлений, а появление человека – это явление уникальное, которое логически позволительно назвать как случайным, так и промыслительным.

Говори что думаешь, но думай что говоришь
«Последнее редактирование: 30 Ноябрь 2019, 21:12:38, Андрей Охоцимский»

ОффлайнАндрей Охоцимский

  • изъ бывшихъ
« #156 : 04 Февраль 2020, 10:39:46 »
Начинаю новый жанр: мои диалоги с лингвистом ( А. С. Дружинин, МГИМО, будем называть его Д). Первый диалог возник в контексте обсуждения совместной работы 3 февраля 2020. Исходная цитата: (повод для разговора)

Поэтому о действии можно говорить в двух планах: в плане конкретно-эвокативном, как о совершенном или совершаемом действии (я завтракаю сейчас), а также в плане обобщенном, как о действии как таковом, т.е. о навыке действия и о возможности его эвокации (завтракаю каждый день). Если первый план осмысления действия вербализуется в глагольных формах типа Present Continuous или Present Perfect, то второй план - в формах типа Present Indefinite

Д: еще и Present Perfect Progressive есть ... Ко мне пришла мысль, что Perfect и Perfect Progressive - это уже конструирование чего-то более сложного, некоего "изменяющегося настоящего" (мб, концепта изменения, перехода из одного состояния в другое), когда мыследеятель не просто абстрагирует действия (Present simple), но и сопоставляет их со своим текущем состоянием (I have smth; I am somewhere or doing smth), и такое сопоставление получает положительный обратный результат (обратная связь положительная), то бишь действия не противоречат текущему состоянию, разрыва не происходит; а значит такие действия актуальны, они продолжают менять субъекта в его жизненной динамике. Получаем I have done, I have been doing.

О: Боюсь, что пока не ясно. Лично я понял это время когда осознал, что Present Perfect - это вариант Present, а не Past. Он о тепершнем состоянии вещи, но характеризует его не прилагательным, а причастием (т.е. отглагольным прилагательным), почти как страдательный залог. Кроме того это время уникально для англ. Аналогичные формы во фр., голл. и церковнославянском (все что я знаю) выражают прошедшее. В русском тоже совершенное прошлое - это прошлое. В японском нет совершенности как формы. Так что отнесенность этих времен к настоящему - это не универсальное свойство языков. А вот прошлое и будущего имеются в большинстве языков как глагольные формы или присутствуют неявно как в китайском или иврите. Так что может не стоит об этом глубоко задумываться. Туманный Альбион - он такой, туманный.

А: универсалий нет, универсалии есть только в том, что дано от природы. А дано одно - способ того, как можно взять. Это физика тела в разных количественных параметрах. Язык - это не универсалии, это качество, развиваемое из нейродинамического количества. Качество не может быть универсальным никогда, потому что это всегда Ваше качество. Вот разопьем мы с Вами бутылку коньяка. Как я смогу убедиться, что тот коньяк, который выпил я, абсолютно универсален тому, что выпили Вы? Тот коньяк всегда будет Вашим, а мой - моим. И все. В языках же можно найти ровно столько параллелей, сколько есть похожего в физике человеческого тела. Типология языков- это по сути типология действий и поведения людей в разной среде. Но это требует громадной реконструкции и поверхностный лингвистический анализ - это ни о чем. Это опять иллюзии. В русском, напр. "Я СЕЙЧАС с ним говорИЛ" - и вот не понятно, что это - настоящее или прошедшее?? Для англичан настоящее. Хотя они сами сомневаются. Но have been talking скажут (or, rather, I have just talked - AS). Не знаю, что там в японском.

Я может ухожу в нейродинамику, но для меня это верный путь к пониманию языка. Понимаете, все вокруг лингвисты и нелингвисты анализируют то, ЧТО ГОВОРИТСЯ. А правильно ли это? Научно ли это? Если зоолог будет анализировать то, ЧТО КВАКАЕТ лягушка, это вообще нормальный путь постановки задачи? Нет. Зоолог анализирует то, КАК, СКОЛЬКО и ЗАЧЕМ КВАКАЕТ лягушка. А мы вот вдаемся в метафизические иллюзорные псевдонаучные споры о том, ЧТО ЕСТЬ в формах глагола и тд. Да ни фига там нет. А я хочу найти, что есть. А что есть? Нейродинамика, физические параметры, может, действия, может, мыследействия. Но то, на чем Вы настаиваете, больше напоминает постановку задачи, которую я описал выше. А мой вариант сыроват, и Вы его совсем не разделяете...

О: По-моему Ваши сомнения отражают тот же кризис «содержательной» или «словарной» лингвистики, который констатирует Кравченко. Значение слова «стул» понятно, но само по себе это слово ничего не говорит о тысячах разных ситуаций его возможного использования. Классическая лингвистика сводит лексические единицы к носителям универсальных значений, создавая теорию, находящуюся в стороне от реальной речевой практики. Вам хочется заменить чем-то этот «фетиш значения», но Вы не знаете чем, и вот Вы чувтсвуете под ногами пустоту и язык ускольлзает между пальцев. Но я Вам предлагаю  решение.

Язык развивается в контекте деятельности (кто бы спорил?) и поэтому единицы языка (скажем, ремарки собеседников в разговоре) – это просто действия. От «обычных» действий они отличаются лишь тем, что побуждают кого-то другого совершить действие путем придания действию символической формы. Можно протянуть руку и взять соль,  а можно попросить «передайте пожалуйста соль».  Связь фразы с действием видна уже из того что структура стандартной фразы – это просто описание предметного действия (кто – что делает – с чем – где – когда – каким образом, как в буримэ). Суть языка не в содержании слов а в манипуляции другими людьми с помощью слов. Почти любое естественное высказывание – это приказ, просьба или пожелание, прямо или косвенно. Даже простое резонерство – это просьба выслушать – поэтому мы так не любим болтунов – они манипулируют нашим вниманием.

Вам мало Пиаже. Вам нужен Жанэ «L’intelligence avant le langage» и Бикертон «Язык Адама». Оба проводят идею, что глагол и вообще язык начинаются с императива. Подчинение – это первичная форма человечности, без которой невозможна коллективная деятельности. Современная западная когнитивистика научилась говорить о социальности, обходя вопрос о диалектике приказа-подчинения как главного нерва социальности. Получаются какая-то кастрированная социальность, что-то вроде платонической любви.

Вспомните собственное детство. Я хорошо помню как онтологична, почти материальна для ребенка речь, насколько очевидно, что слово, правильно или неправильно сказанное, может изменить жизнь. Словом можно оправдать проступок, за слово могут наказать, словами можно выпросить вещь или еду, изменить остаток дня, сделать так, что тебе будут улыбаться и хвалить и т.п. У меня как ребенка не было никаких сомнений, что речь – это форма целенаправленного действия. А вокруг этого строится и язык как среда взаимодействия.

Д. Я скорее разделяю Вашу позицию, чем отвергаю. Но я бы сделал поправку: мы не пользуемся языком, и речь не онтологична. Как Вы справедливо заметили, мы пользуемся ДРУГ ДРУГОМ, а точнее, взаимодействием, которое затем кристаллизуется во взаимопонимание, которое затем синтезируется в то, что мы называем языком или как-нибудь иначе.

Младенцы с первого дня ничего не используют, кроме как свое тело, его перцептуальные возможности, но почему-то доходят до уровня мышления и речи. Значит, речь не онтологична, она не дана вовне и ее наблюдать в принципе нельзя (к вопросу о лягушке и ее квакании). Ее можно создавать, конструировать, а значит, используем мы не язык, ибо язык — не материал, не объект. Используем мы корпореальный чувственный материал, из которого рекурсивно-рефлексивным путем ткем и ткем то, что называем ТЕКСТом, языком и you name it.

Говори что думаешь, но думай что говоришь
«Последнее редактирование: 04 Февраль 2020, 18:07:02, Андрей Охоцимский»


 
Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика