Религия, философия, наука
Мышление и язык

0 Участников и 1 гость просматривают эту тему.

« #151 : 07 Ноябрь 2019, 22:49:25 »
У Вас, как я понял, нет строгого, невербального определения действия. Фактически его заменяет значение слова "действие". Но это значения далеко не очевидно и, кроме того, у этого слова, строго говоря, много значений. Поэтому действия как единицы мышления оказываются недоопределенными

Потрясающая идея!
Действие - это переход идеального в материальное, точка единства духа и тела, тождества мышления и бытия. Действие - это проявленная идея, а идея - это интериоризированное действие.
Надо над этим посоображать :)


ОффлайнАндрей Охоцимский

  • изъ бывшихъ
« #152 : 08 Ноябрь 2019, 11:06:07 »
А. В. Кравченко по поводу моей статьи The Faculty of Action. (часть 1)

Андрей, я с интересом прочитал Ваш препринт. Как я и говорил раньше, общая идея мыследействия интуитивно здравая и лично я согласен с тем, что мысль - это действие, имеющее биологическую функцию. Но мне кажется, Вы допускаете большой просчет, рассматривая язык как инструмент, т.е. нечто вспомогательное - отдаете дань устоявшейся лингвофилософской традиции, тогда как в действительности язык (languaging) и является самым важным действием (точнее, интерактивной деятельностью), определяющим сущность человека как биологического вида. На всякий случай отправляю ссылку на свой доклад на конференции по эколингвистике - он поможет понять, почему и в чем я с Вами не согласен.

Комментарии Кравченко по тексту были выставлены в дискуссии к статье на языке оригинала (англ.) Здесь я привожу русский перевод со своими ответами. Каждому вопросу предшествует краткая цитата из статьи, к которой относится данный комментарий (в кавычках).

Стр. 2 (внизу) «Нужда в коллективном выживании» существует у всех видов, так почему же они не эволюционировали так же как мы? Ответ: Эволюция это естественный процесс, в котором нет «нужды». Потребность в выживании не есть «нужда». Просто, кто не выжил – тех уже и след простыл. А уж как  у кого это получается, так и  выживают. Современная наука стыкуется с религией в понимании того, что эволюция человека есть процесс уникальный и в этой своей уникальности чудесный и необъяснимый. Слишком много случайных (или провиденциальных) факторов сложилось вместе... А наука ведь изучает типичное, повторяющееся, закономерное.

Стр. 6 «неделимая природа мышления и деятельности». Так как все же Вы понимаете мышление : как процесс в голове (ментальный) или в духе концепции расширенного сознания (extended mind)? Ответ : Концепт мыследействия имеет содержательный смысл в обоих случаях. В рамках ментализма мыследействие можно понимать как синергию двух разнородных начал, т.е. как некое составное понятие, приобретающее эмерджентные свойства. Что касается парадигмы расширенного сознания, то она сама по себе близка к концепту «мыследействие», так что в её рамках можно говорить о мыследействии, как об элементарном акте расширенного сознания. Впрочем, за этой последней формулировкой скрывается определенное расширение самой парадигмы, которая становится открытой для в принципе любой деятельности.

Мое собственное понимание, однако, более радикальное. Я стремлюсь избавиться от картезианского клише «мысли – отдельно, действия – отдельно» и стараюсь видеть реальность именно через мыследействие как нечто существенно единое. Иногда получается 😊. В частности, моя концепция лидерства как продолжения иерархии движения Бернштейна является плодом именно этих попыток.

Стр. 10 «ментальные программы (движений)» Понимается ли это в духе компьютерной метафоры? Ответ: да, именно метафоры, как удобный термин. Радикальное отличие в том, что компьютерные программы манипулируют входными данными, а двигательные программы являются прямыми командами уровня моторики, способными к вариациям и адаптации (хотя они, конечно,, тоже манипулируют сигналами органов чувств. Применительно к движениям «ментальные программы» близки к тому, что называют «body schema» (см. Sh. Gallagher “How the body shapes the mind”). Но мне хотелось бы также говорить о ментальных программах применительно к чисто ментальным операциям, таким, к примеру, как сложение или вычитание, или полу-ментальным, таким как манипуляции со смартфоном или компьютером.  Но здесь возникает куча вопросов, на которые у меня пока нет ответов.

Стр. 11 «мозг создан» Но кем? Ответ: вопрос о конечной причине находится за рамками философии сознания. В данном случае «создан» можно понимать метафорически, как «возник эволюционно» без прямого указания на causa finalis самой эволюции. Тут важно продолжение фразы. Создан для чего? То есть приспособлен к определенной экологической нише (хотя слово «приспособлен» может спровоцировать тот же вопрос – ловушка языка).

Стр. 15. «Ментальная репетиция действия ... » Этот параграф проблематичен. Нормальный взрослый мыслит с использованием языка, так что репетиции действия (т. наз. ментальные действия) возможны ПОТОМУ, ЧТО существует язык как биологическая адаптация, позволяющая принимать во внимание то, чего нет. Абстрактной мысли без языка быть не может.

Переформулирую Ваш вопрос так. Допустим, мыследействие существует и оно может «проигрываться» ментально и быть объектом мысли – но может ли этот ментальный аспект мыследействия существовать без использования языка? Или шире:  без предшествующего освоения языка? Примерно те же вопросы можно задавать и в отношении воображения.

Дать однозначный ответ трудно: ведь язык оказывает на нас настолько сильное формирующее воздействие, что практически невозможно сказать, что мы могли бы делать без языка. В любых экспериментах или жизненных процессах мы имеем дело с индивидуумами, владеющими языком, и оказываемся в рамках ситуаций с языковым «наполнением», либо в смысле явной речи, координирующей ситуацию, либо в смысле языкового мышления. Очевидно, что освоение языка, особенно на стадии его осмысления (вторичный язык), дает мощный толчок развитию воображения, так как побуждает мыслить о том, о чем идет речь в разговоре, или просто представлять себе значения слов. Но, может быть, язык в данном случае способствует развитию самостоятельной и отдельной от языка способности, подобно тому как проповедь добра может изменить человека и подвигнуть на конкретные дела? Сам вопрос об осознавании чего-либо как правило интерпретируется (явно или неявно) как возможность описать «это» словами. Как только мы начинаем о чем-то говорить или мыслить словесно, это что-то сразу же приобретает языковый оттенок, который начинает доминировать в нашем сознании. Доминирование языка над нами – это отдельная тема, связанная с вопросом о языковой природе власти и руководства, которая затронута в моей статье. Невзирая на все эти более или менее очевидные трудности, я попытаюсь указать на некоторые имеющиеся данные о не-языковых мыследействиях (ссылок не привожу, чтобы не загромождать).

Двигательное воображение (motor imagery) изучалось много и является установленным фактом. Когда человек сосредоточенно повторяет мысленно определенное движение, это помогает в качестве упражнения по отработке данного движения и даже вызывает сопутствующие физиологические реакции, например, учащенный пульс. Известно также, что когда человек смотрит на бегущего, или на картинку, на которой изображен бегущий, у него возбуждается «ментальная программа» бега, т.е. он как бы бежит мысленно. Важно ли здесь то, что человек знает слова «бег», «бежать»? Ведь, даже если он в эти моменты не думает словами явно, может быть важно то, что понятие уже сформировано вокруг слова? Я все же думаю, что словесная «этикетка» является лишь важным, но не обязательным атрибутом действия: она может быть, но её может и не быть. Если мы знаем как завязывать морской узел №2, так ли уж нам важно, как этот узел называется на самом деле? Попытаемся, однако, идентифицировать действия, осуществляемые без помощи языка и не имеющие словесных этикеток.

Во-первых, язык может описывать действия лишь в очень грубом смысле. Действия, особенно профессиональные, намного тоньше и нюансированнее возможностей их словесного описания. Любая ручная работа, чтобы быть успешной, требует практических навыков, разговор о которых часто ограничивается общими словами типа «так», «не так», «лучше», «хуже», которые координируют процесс обучения, но сами по себе ничему не учат: основное  обучение и развитие происходит в процессе тренировки и подражания. Всякий, кто когда-либо работал руками, это хорошо знает. Когда человек, уже что-то умеет, то перед всякой новой задачей он будет мысленно репетировать свои действия, опираясь именно на сам навык, а не на его словесное описание хотя бы потому, что словесное описание просто не содержит всех необходимых нюансов. Сюда относится огромный спектр преимущественно ручных действий, от изготовления каменных топоров до работы ткачихи или игры на пианино. Факт существования такого типа мышления никто не отрицает, и в психологической литературе для него существует несколько названий: естественное, инструментальное, техническое и т.п. Все эти соображения вовсе не противоречат тому очевидному факту, что как обучение профессии, так и её практика возникают и поддерживаются в рамках зависящей от языка культуры, и что само их существование в значительной мере обусловлено языком.
 
О техническом мышлении пишет Леонтьев, имея в виду действия квалифицированных рабочих, занятых сборкой устройств, настройкой аппаратуры и т.п. Здесь имеются в виду более сложные действия, которые включают моторику, но их содержательная часть скорее ментальная. Невзирая на сложность, это все же однотипные, повторяющиеся операции с известным результатом – т.е. типичные действия. На ментальном краю спектра находятся интеллектуальные игры типа шахмат. Хорошо известно, что шахматисты мыслят ходами, а не их словесными описаниями, т.е. ходами как мыследействиями. Вряд ли кто будет спорить, что математики мыслят формулами, композиторы – мелодиями и аккордами и т.д.  Щедровицкий решил эту проблему просто: он предложил рассматривать символический алфавит и семантику данных видов действий как расширение языка. Однако далеко не все системы профессиональных действий допускают символическую запись (напр. действия живописца), не говоря уже о том, что такие формы записи, как ноты или уравнения ближе к письменному языку, чем к речи. В рамках дискурса мыследействий вопрос о том, относить ли эти символические системы к языку, представляется схоластическим и малосущественным. Ведь если согласиться с тем, что язык – это лишь одна из иерархических систем действий, совсем не удивительно, что параллельно языку создается множество языкоподобных систем действий, образующих как бы промежуточную область между языком и без-языковыми действиями. Вряд ли кто усомнится что все эти полу-языки могли быть придуманы и освоены только людьми, уже владеющими обычным языком. Но мы отвлеклись – наша задача состояла в том, чтобы найти действия, совсем не зависимые от языка.

Известная дилемма Сепира-Уорфа является одним из вариантов концептуализации вопроса о безъязыковом мышлении (см. сборник Language in Mind (2003) и дискуссию выше). Большинство авторов сборника согласны с тем, что на решение безъязыковых задач язык не оказывает значительного влияния. Типичный пример: различение, запоминание и распознавание оттенков цветов не зависит от количества цветовых слов-понятий в языке. Также хорошо известно, что наша способность распознавать лица людей и нюансы их выражения намного превосходит нашу способность словесно описывать черты лица. Когда я узнаю место в городе или в лесу, где я точно был 5 лет назад, вся ситуация пятилетней давности всплывает в сознании на уровне ощущений и язык требуется лишь для словесной фиксации факта воспоминания, без которой я не мог бы об этом поведать миру. Все знают, насколько трудно описывать словами эмоции и движения. Причины этого лежат не в бедности языка, но в самой его сути. Язык имеет дело с абстракциями, т.е. с обобщенными классами предметом, качеств и  действий. В языке всегда присутствует напряжение между конкретностью ситуации разговора и абстрактностью самих слов и их комбинаций. Из-за этого язык всегда схематичен и никогда не дает полноты описания. С помощью языка мы пытаемся описывать конкретные вещи общими словами. С помощью языка легко констатировать отличие стула от стола, но намного труднее описать отличие одного типа стула от другого. Эта задача гораздо лучше решается картинкой или указанием на аналог (вот такой стул). Такого рода ссылки чрезвычайно распространены и их нельзя считать чисто безъязыковыми, но язык используется здесь в чрезвычайно ограниченном варианте и часто сочетается с жестами. Сила языка проявляется в сфере общего и абстрактного, но он плохо справляется с различением и описанием индивидуального и конкретного. Поэтому вокруг (или помимо?) языка, как стержня, нарастает масса образного и сенсомоторного опыта, который адекватнее представляет жизнь в её полноте.

Кравченко совершенно верно замечает, что язык позволяет человеку мыслить о том, чего нет. Но зато мышление действиями помогает думать о том, что есть, т.е. находить быстрое решение текущих задач и ориентироваться в «здесь и сейчас» (см. в статье пример с футболистом). Не случайно восточные духовные практики предлагают очищать сознание от вербального мышления и погружаться в «здесь и сейчас», т.е. в сферу прямого восприятия-действия (‘percaction’). Популярность подобных практик свидетельствует о том, что современные люди пресыщены языковым мышлением, которое превратилось в самодовлеющую силу, отрывающую нас от живой жизни и погружающую в виртуальный мир книг, учебников, энциклопедий, теорий, компьютерных игр, логических схем, философий и т.д.  – короче говоря, в мир того, чего нет. В попытках восстановления нарушенного баланса люди периодически покидают мир абстракций и обращаются к бессмысленным подвижным играм типа тенниса и футбола – только ради того, чтобы побыть в мире чистых действий-движений, где человек органично вписан в ситуацию, увлечен ей и может на время отвлечься от противоестественного непрерывного думания с невидящими, закрытыми, потупленными или отведенными в сторону глазами.

Но, постойте! Мы стали говорить о «здесь и сейчас», в то время как Кравченко говорит о двигательном воображении – может ли оно практиковаться без влияния языка? Прыгун, продолжающий мысленно прыгать после тренировки – в какой мере он зависит от языка? Кажется, что не зависит, но разве само стремление представлять будущее и то, чего нет в настоящем, не связано с развитием языковой сферы? Может быть и связано, но все же речь идет об отдельной человеческой способности. Музыкальный слух, очевидно, связан с нашей способностью воспринимать речь, но все же музыка – это отдельная сфера деятельности, требующая самостоятельного развития. Так же и с воображением. Когда человеку хочется есть, он начинает мечтать о еде, и его мечта развертывается в сфере вкусовых ощущений и связанных с едой действий. Сексуальные мечты, при всей своей жизненности и интенсивности, вряд ли содержат сколько-нибудь существенную вербальную компоненту. Да и сами сексуальные действия как правило происходят молча – всем известно чувство переключения, или даже неловкости, возникающее при переходе «от слов к делу».

Многие считают, что наше отличие от животных сводится к тому, что мы превосходим их умственно, уступая им физически. Наша сила – в языке и мышлении, а их сила – в физической ловкости. В действительности движения животных при всей своей отработанности на редкость однообразны. Грубо говоря, наши четвероногие друзья умеют только перемещаться и хватать пищу ртом. Человек неимоверно превосходит животных именно в разнообразии и нюансированности движений. Симфонический оркестр, функционирующий без единого слова, служит выставкой наших достижений в составлении и запоминании цепочек действий и в тонкой моторике. Обезьяна не сможет играть на пианино не только потому, что не запомнит мелодию, но и потому, что не сможет управлять отдельно движениями пальцев. Пусть развитие человеческих действий происходит в рамках языковой культуры и без неё немыслимо, но сами действия все же образуют самостоятельную сферу.

Действия, как отдельный уровень управления движениями, имеются уже у животных, так же как и сочетание трех зон коры: префронтальная, преморная, моторная. В премоторной коре локализовано управление действиями. В экспериментах Ризолатти, именно в премоторной коре макак были обнаружены зеркальные нейроны, реагирующие на действия (схватывание ореха) – именно на действие, а не на движение (т.е. не на движения рук и не на хватание). Общеизвестным примером действий животных является охота млекопитающих. Но – опять мы говорим о «здесь и сейчас». Волк гонится за зайцем, когда он его видит. Воображение животных изучено мало. Можно только догадываться о том, что происходит в сознании голодного волка, отправляющегося на поиск добычи. Всплывают ли в его памяти предыдущие охотничьи эпизоды и хрустят ли мысленно на его зубах заячьи косточки ...

В заключение сошлюсь на Выготского, который не сомневался в том, что мышление и язык – это два разных процесса, которые поначалу развиваются независимо и  потом начинают сплетаться и обогащать друг друга, начиная примерно с трехлетнего возраста. При этом до-языковое мышление, которое Выготский называет «естественным», работает с сенсомоторным опытом, т.е. близко к тому, что мы называем мыследействиями. Когда языковое мышление развивается, «естественное» мышление уходит с авансцены и становится менее заметным – но не исчезает, а развивается параллельно языковому. То, что эти два вида мышления помогают друг другу, не означает ни их тождественности, ни господства языкового мышления. Выготский, в частности, ссылается на эксперименты, в которых детей дошкольного возраста просили разобраться в картинках, на которых была изображена жизненная ситуация. Из экспериментов явствовало, что фактическое понимание ситуации заметно превосходило способность детей осмыслить и описать ситуацию вербально. Все мы знаем, что люди, малокультурные в общем смысле и плохо владеющие языком и понятийным мышлением, часто обладают острым чувством жизненных ситуаций и подчас тоньше чувствуют окружающих, чем интеллигенты, живущие в атмосфере языка и теоретических вопросов.

В теории мыследействий почему-то многие видят противопоставление языка действиям, тогда как я, напротив, пытаюсь провозгласить их единство и представить речь как разновидность действия – мысль простая и даже почти очевидная, которая почему-то наталкивается на сопротивление. Обсуждаемая в конце статьи ситуация с командами позволяет по-новому прочувствовать характер связи языка и действий. Когда генерал командует начало сражения, его словесная команда приводит к развертыванию массового действия, невербальный аспект которого особенно явно присутствует в рукопашной  схватке (а вербальный проявляется во вторичных командах нижестоящих уровней). Но его команда могла быть и движением руки и сигнальной ракетой и нажатием кнопки – в том, что развертывается впоследствии мощно доминируют сами действия, а не их словесное сопровождение. Когда говорят пушки, ораторы замолкают. Может, именно поэтому многие так любят военные фильмы: они зримо и чувственно представляют мощь человеческого действия, которая привлекает и завораживает даже тогда, когда несёт смерть и разрушение.

Продолжение следует.

Слово - это вышивка по ткани молчания.
«Последнее редактирование: 09 Ноябрь 2019, 21:46:05, Золушка»

« #153 : 09 Ноябрь 2019, 00:16:11 »
Андрей, спасибо огромное за эти посты. Они будоражат глубины мышления о самой сути бытия и мышления.



 
Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика