Искусство слова
Капитан Брамы (книга вторая)

0 Участников и 1 гость просматривают эту тему.

 Гм, я в некотором замешательстве.
 Когда перечитывал только написанную главу, перед отправкой Ярославу, думал исправить. Но забыл. Ярослав это место никак не обозначил, восприняв как иронию. Потом оно забылось, и вот всплыло...
 Надо подумать, как лучше: "Голова с головой погрузился в Интернет...", или - "Председатель с головой погрузился в Интернет..."
 Первое, по-своему интересно, но насколько иронично, вот вопрос? Ну а второе - более что ли правильно. Наверное пусть пока остается, как есть. По прошествии небольшого количества времени перечту текст, может откроется, как лучше.  :)
 Если что, Сумалётова Славу не обижу.

Дух дышит, где хочет

 Следующая глава:

 
В Доме Мертвых

– Рита?!
–  Здравствуй, любимый! Ты узнал меня?!
Голос звучал из большого яйцевидного овала, сияющего мягким, матовым светом.
–  Да, узнал, но как непривычно…
–  Подожди, я приму земной облик.
–  Это возможно?
– Конечно, – мягко сказала она, – это часть моей памяти о жизни на земле с тобой, это часть меня.
В матовом сиянии возникла его возлюбленная – она! она! Его Рита!   Борис смотрел и не мог наглядеться на ту, которой уже почти восемь лет не было среди живых. Рита, жена, матушка. Она сейчас такая, какая была незадолго после их свадьбы – длинные русые волосы, румяная, немного полноватая, но свежая, подвижная, добрая – классическая матушка, как он тогда шутил. А как она заразительно смеялась…
– А Наташа где? –  спросил он, очнувшись. – Почему ее нет с тобой, с ней все хорошо?
– С Наташей все хорошо, но она в особом месте. Далеко отсюда. Наташа – очень высокая душа. Она должна была нас вести, а не мы ее. Она не может быть здесь, как я, но она все равно с нами. Здесь это не имеет значения, где ты находишься в материальном смысле. Ты потом поймешь. А пока я тебе передам короткое послание от Наташи.
В уме отца Бориса тут же возникла картинка-воспоминание, мгновение – и он оказался внутри картинки. Он увидел свою дочь и увидел самого себя. Дочери тогда было четыре года, они гуляли в городском парке. Наташа была в своем джинсовом костюмчике, со слониками, на трехколесном велосипеде. Рядом с дочерью шел он; еще молодой, недавно ставший батюшкой. Отец Борис смотрел на самого себя и испытывал странное, малопонятное чувство. Он перевел взгляд на свою дочь. Наташа обернулась в его сторону. Она посмотрела прямо ему в глаза и сказала детским, но очень осмысленным голосом:
– Папа, со мной все хорошо. Я вернулась домой, к тем, кто очень давно меня знает и любит. Папа, ты не плачь, скоро мы увидимся, и ты все поймешь.
Картинка пропала. Перед ним опять была Рита.
– Наша смерть стала внезапной, там, в тоннеле, – сказала она. – Я тогда была сильно потрясена, я ничего не понимала. И дочь мне очень помогла, утешила меня. А потом явились сияющие существа, дочь с ними говорила. Потом ты приехал, серый от горя. Я пыталась тебе сказать: с нами теперь все хорошо. Не переживай за нас. Ты помнишь?
– Да, вспоминаю, я чувствовал тебя, чуть-чуть. Потом все пропало. Позже видел тебя и Наташу, в каком-то бредовом видении: вы молча стояли в сером, тоскливом тумане. Вокруг вас было пусто и уныло – я чуть тогда ума не лишился. Потом видел вас еще раз, во сне. Ты сказала мне тогда – у вас все хорошо. Мне было радостно за вас и тоскливо за себя; так не хотелось покидать вас и возвращаться в обычный серый мир. Вот почему я возобновил свою старую эзотерическую практику, с тайной надеждой видеть вас снова.
– Ты сделал правильно, – улыбнулась Рита. – И ты достиг больших успехов, ты здесь, в Доме Мертвых, но ты еще не умер на Земле… Любимый, я вижу красивый камень в твоем уме. Расскажи мне о нем, – внезапно попросила она.
Отец Борис тут же вспомнил ту тварь, в своей церкви. Охоту за камнем. Вспомнил, как нашел под старой рухлядью дешевую стеклянную брошь, в которую был заключен его тайный кристалл, камень, его Глаз. Охота была завершена, но что надо делать дальше он не знал. И спросить было не у кого.
Он носился словно сумасшедший со своей дешевой стеклянной поделкой. Все время хранил брошь в кармане, тайно потирал ее пальцами; даже во время службы и исполнения треб. Во время сна зажимал брошь в кулаке, клал под подушку, под левое и правое ухо, привязывал ко лбу – тщетно. Ничего не менялось!
 Он выл от отчаянья, обвинял себя в безумии: как это так, степенный, уважающий себя батюшка носится со стеклянной брошью в кулаке! На шестой день, когда он окончательно себя извел и был готов выбросить стекляшку вон, собрать сумку и свалить из этой дыры куда подальше – внезапно пришло решение. Надо положить брошь под язык. Вначале решение показалось ему сомнительным – еще одно безумие. Но глубоко внутри он чувствовал, что именно так и стоит поступить.
Результат был ошеломляющим! Он с поразительной легкостью вышел из тела. Он парил над своим домом, селом: на этот раз видел все вокруг предельно четко и реалистично. Он ощущал безграничную свободу и силу. И яркий звездный ковер над головой манил его к себе.
А не посетить ли мне околоземное космическое пространство – подумал отец Борис и, медленно подняв руки над головой, дал себе мысленную команду. И тут же взмыл ввысь, умчался ракетой в черную бездну.
Он почти уже достиг околоземного пространства (так ему казалось), как внезапно очутился в тоннеле. Это был мрачный, пустой коридор с дымчатыми темно-серыми стенами и высоким сводчатым потолком. От коридора веяло безутешной тоской. Он метнулся обратно и к своему ужасу обнаружил, что не может найти вход, через который попал в тоннель. Он долго летел в одну сторону, потом в другую – выхода не было, всюду был однообразный пустой коридор.
Отцу Борису стало так страшно, как не было страшно еще никогда. Вся его жизнь промелькнула перед мысленным оком в какие-то секунды. А дальше представилось, как находят его мертвое тело с дешевой стеклянной брошью во рту (явный признак безумия перед смертью), и никто из живых не будет знать, что его подлинное «Я» обречено остаться в этом проклятом тоннеле навечно!
Ход его трагических мыслей прервало обнаруженное им бесформенное тряпье на полу. Отец Борис даже обрадовался своей находке – хоть какое-то разнообразие и напоминание об остатках жизни. Интересно, откуда здесь это, кто принес эти вещи сюда? Устало опустившись на дырявый матрас, он дал себе команду успокоиться. Сидел ли он на матрасе, или лежал; спал ли, бодрствовал? Казалось, будто воды вечности сомкнулись над головой, прошли дни, недели. Внезапно он уловил отдаленное пятнышко света в конце коридора. Не раздумывая, кинулся к нему.  Это был выход.
Отец Борис вылетел из тоннеля, словно пуля из ружейного ствола. И оказался в беспредметном светло-сером тумане. Он быстро двигался сквозь туман. Вскоре туман пропал. Открылся захватывающий душу простор, но кроме величественных облаков в этом просторе не было ничего. Облака парили друг над другом (ему почудилось, будто он попал внутрь гигантского слоистого пирога), он двинулся сквозь слои облаков. Каждый новый слой был все светлее и светлее. Где-то в отдалении звучала прекрасная музыка. Сложно было сказать, что это за музыка: хор, струнные инструменты, духовые, ветер, или все вместе. 
Отцу Борису вспомнились райские облака, с ангелочками, святыми и Богом в виде старца. Такая роспись есть на одной из стен в кафедральном Соборе. Какую иронию у него эта картинка вызывала, особенно в начале служения. Детские, смешные представления о Боге и Рае. Но сейчас ему было не до иронии: а вдруг эти самые облака и есть Рай – еще немного и откроется величественный трон с Божеством. И Всеведающее грозное Божество вынесет ему окончательный приговор, за все его еретические мысли и деяния, за всю его эзотерику. 
Облака и впрямь кончились, он вылетел в беспредельное пространство, освещенное ровным светом. Прямо перед ним парил в воздухе огромный прозрачный замок, похожий на кристалл, на его Глаз. Он пролетел под большой хрустальной аркой и оказался внутри Замка. Но ни стен, ни потолка, ни комнат он не увидел. Над головой было пронзительно-синее, дневное небо с белыми барашками облаков. Яркие, сияющие шары, отдаленно напоминающие новогодние гирлянды, стремительно двигались среди облаков.
 Один из шаров медленно спускался с «небес», по направлению к нему. Вблизи шар оказался яйцевидным овалом, излучающим матовый, как неоновая лампа, свет. В нескольких метрах от него овал-яйцо остановилось. Матовое сияние слегка потускнело. Отец Борис увидел глаза, они были в верхней, яйцевидной части овала. Глаза внимательно смотрели на него. Отца Бориса пронзило будто молнией. Он узнал эти единственные во Вселенной глаза, этот единственный взгляд…
Все это пронеслось в его уме за какие-то секунды. Пока он вспоминал, Рита читала его как раскрытую книгу. Какое-то время она молчала.
– Этот кристалл зовут Живоглаз, – сказала Она, – такая информация, больше ничего не знаю.
– Живоглаз, – медленно повторил отец Борис, – живой глаз, Живоглаз, очень интересное название… действительно, Глаз, только живой, мне нравится.       
– Я боюсь за тебя – сказала Рита. – Будь осторожен с Живоглазом. Странными путями пришел к тебе этот камень. Ты знаешь, что кристалл тварь украла у вашего Николая, а где взял его Николай? Информация закрыта. Я боюсь, очень боюсь, как бы за всем этим не стояли недобрые силы.
– Черти с рогами, бесы, дьявола, – пытался пошутить отец Борис.
Но Рита не была расположена шутить. На ее лице появилось беспокойство:
– Не призывай темную силу, любимый. Увы, ты всегда легкомысленно к этому относился, но хотя бы теперь не призывай.
– Прости, мне сложно привыкнуть к реальности сил зла. Ты же знаешь, я старый неисправимый прагматик. Мне все время кажется, будто все эти темные силы не больше чем наши ночные страхи… но да ты теперь лучше меня знаешь ответ на вопрос о существовании сил зла…
Она приложила палец к его губам.
– Не будем об этом, прости, дорогой. Все не так просто. Но ты со временем поймешь. Да, я знаю. Но и ты мог бы догадаться, ты же был в тоннеле.
 На лице возлюбленной беспокойство сменилось тревогой. Нечто темное быстро прошло над ними, словно тень, словно стремительно летящее грозовое облако. Образ Риты подернулся зыбью.
– Будь острожен, – сказала она – береги себя, любимый, приходи еще, но постарайся найти другой путь, в обход тоннеля. А если попросят Живоглаз, отдай. Не держи его ради того, чтобы видеть меня и Наташу. Сделаешь хуже и себе и нам. Придет время, увидимся все. А пока, прощай.
 – Рита! - крикнул он в отчаянье.
Все пропало. Он очнулся в том самом тоннеле, на грязном, дырявом матрасе, словно бомж. Он с трудом поднялся и вместо того, чтобы лететь – побрел, еле-еле переставляя ноги, как тяжелобольной старик. Он брел наугад, в его голове беспорядочным роем носились хаотические мысли: образ его возлюбленной поддернутый зыбью, странная тень, еще более странные намеки Риты по поводу сил зла… О, это все он спокойно обдумает, когда-нибудь. Главное, он встретил свою возлюбленную, да, и с Наташей все хорошо.
Отец Борис остановился. Сбоку, в стене, он заметил полоску света. Это была слегка приоткрытая дверь. Он толкнул ее. И очутился в своей комнате, где увидел самого себя, лежащего на кровати, на боку. На столе горел ночник. Мгновение – он вошел в тело. И тут же выплюнул изо рта Живоглаз.

Дух дышит, где хочет

"...незадолго после..."
Либо "незадолго до", либо "вскоре после".
Опечатка, видимо.

Путинцева Т

Эпопея разрастается...
Встреча с матушкой - потрясающе живо описана. Ты умеешь буквально несколькими штрихами нарисовать живой и запоминающийся образ. Так во всех твоих повестях, это признак большого таланта, один из. А Капитан Брамы нечто совсем новое, выход на другой уровень мастерства. И я никогда не могу предугадать следующую главу, момент удивления у меня присутствует в каждой, а значит и момент ожидания новых.

И угораздило нас с тобою жить в такое время, когда большинство утратило саму потребность в хорошей литературе и не в состоянии отличать бесчисленные подделки от подлинного. Причин тому много. Но основная - это переходное время, во всём. К новому. К новому искусству в том числе. Всё придёт. Не уверен только, что мы с тобой дождёмся, ну так с того света всё равно поглядим...

__________________________________________
Преображение хаоса в космос – это и есть культура.
"Дикой Америке" интернета нужны свои пионеры, свои безумные мечтатели.
Ярослав Таран
«Последнее редактирование: 12 Июль 2014, 16:21:16, Ярослав»

 
"...незадолго после..."
Либо "незадолго до", либо "вскоре после".
Опечатка, видимо.
Спасибо  :).
 
И я никогда не могу предугадать следующую главу, момент удивления у меня присутствует в каждой, а значит и момент ожидания новых.
Я и сам не всегда могу предугадать. Например, то что главным движущим мотивом "батюшки-эзотерика" является не банальное желание быть не таким как все, не гордыня и прочие эзотерические страсти, а сокровенная любовь к жене и дочери - это я знал давно. Но вот как это все я художественно изображу - не знал до самого последнего момента. Так и весь Капитан. Почему и медленно пишу его - приходится двигаться медленными, осторожными шагами.
 
И угораздило нас с тобою жить в такое время, когда большинство утратило саму потребность в хорошей литературе и не в состоянии отличать бесчисленные подделки от подлинного. Причин тому много. Но основная - это переходное время, во всём. К новому. К новому искусству в том числе. Всё придёт. Не уверен только, что мы с тобой дождёмся, ну так с того света всё равно поглядим...
Добавить нечего. Именно - угораздило! Но может быть, все же доживем? ;D Мой старый друг, с которым в 90-е читали и перечитывали "Розу Мира", часто говорил: эпоха, описанная Андреевым, начнется не раньше, чем с нас посыпется "старческий песок"... Есть Надежда! А может, с того света даже и интереснее будет поглядеть?

Дух дышит, где хочет
«Последнее редактирование: 18 Июль 2014, 07:51:33, ВОЗ»

« #51 : 09 Сентябрь 2014, 20:59:16 »
 Выкладываю следующую главу:

 
Смерть за левым плечом

На экране монитора застыли оранжево-желтые языки огня, огонь повсюду. Горят окна какого-то здания, пылает улица. На переднем плане склонился объятый огнем человек в униформе «беркутовца». Спина, затылок, нижняя часть лица объяты пламенем. Человек горит. Рядом горит брошенный на асфальт щит и каска. И сам асфальт горит… Огонь. Огонь повсюду.
За стеной огня темно-синие фигурки других «беркутовцев». На фоне сгорающего в огне человека эти фигурки кажутся нереальными, призрачными образами из полузабытого сна. Только огонь и сгорающий в огне человек выпукло реальны. Неестественно реальны…
– Постановка, монтаж, титушки, – доносится голос нежданного гостя.
– Ага, и никаких «коктейлей Молотова» нет… что там коктейли, уже огнестрельное оружие в руках протестующих! И ты хочешь сказать, что ничего этого нет и быть не может, потому что не может быть?! Нет захваченных и сожженных зданий, нет погибших, растерзанных толпой. Ничего нет, все пропаганда. Все протестующие исключительно мирные, креативно-европейские люди. Нет никаких националистов?! Только сегодня «нацики» зверски убили двух человек, когда штурмовали офис регионалов в Киеве. Это нормально?!
– Да-да, то есть, нет-нет! – почти кричит нежданный гость. – В толпе провокаторы, «титушки». Это они разыгрывают из себя националистов и метают бутылки с зажигательной смесью. У них же и оружие в руках. Причем, ненастоящее, макеты. Так в Киеве говорят. Насчет убитых, этих, двух регионалов; кстати, информацию еще проверять надо. Но, допустим, отморозки какие-то убили. А чего они там делали вообще, эти убитые, в этой бандитской партии регионов, партии нелюдей. Ведь если они там, в бандитской партии, они должны понимать, что их могут убить, народ возмущен… То есть, я хотел сказать, что те, кто за майдан и европейские ценности, им это не нужно – убийства, поджоги. Это провокаторы все делают: кидают бутылки, «Беркут» жгут. Делают все, чтобы потом вот такие вот ролики снимать. Ай-яй, спасайте власть Януковича и бандитов. Вооруженных до зубов «беркутовцев» обижают…
Сегодня 18 февраля 2014 года, в центре Киева льется кровь и горит огонь, творится что-то неимоверное. У нас пока спокойно, но атмосфера очень настороженная, под стать дню - пасмурному и промозглому.
Вчера я окончил первую часть второй истории Капитана. (Наконец-то!) А сегодня решил расслабиться, отвлечься от всего – и в первую очередь от того кошмара, что творится в центре Киева, от кричащих новостных лент, дышащих ненавистью. От вспучивающегося социума.
Лучше всего это сделать в гостях у моего старого приятеля Индуиста (рассказ об этом замечательном человеке еще впереди). Только мы сели, только Индуист меня поздравил с прошедшим почти месяц назад днем рождения (для Индуиста сроки – полная условность, он может и через полгода поздравить), только выпили, и тут нагрянул нежданный гость. А вместе с ним пришли новостные ленты… и все те «прелести», от которых я хотел спастись у Индуиста.
Видеосюжет с «огненным Беркутом» был поставлен по моей просьбе Индуистом как раз для нежданного гостя, которого зовут Родион. Родион ворвался к нам с горящими глазами и с ходу, повторяю, с ходу (!) заявил о великой победе демократии в Украине. О том, что в Киеве сейчас творится история, рождается новая Украина без олигархов и бандитов – а мы тут сидим, бухаем…  Так слово за слово, зацепились. То, от чего я бежал, настигло меня. Срочно «съезжать с темы», срочно!
Увы, меня несет: 
– А если не постановка, Радик?! Не вездесущие титушки и провокаторы, на которых можно свалить все. Если все по-настоящему?! Разве ты не видишь очевидное: жгут, стреляют, захватывают правительственные здания, «москаляку на гиляку», «москалей на ножи», «Бандера придет, порядок наведет» и прочую муру орут. Так что, Радик, твои «майдановцы» за что боролись, на то и напоролись.
– Не понял?
– Демократия отменяется – вздохнул Индуист и даже не то всхлипнул, не то икнул.
–  Нет, это бандитская власть отменяется! –  резко возразил Родион, затем несколько секунд помолчал, что-то обдумывая, и продолжил спокойным голосом, – Ребята, демократия только начинается, там, на майдане. Ах! Наливай!..
Немного расскажу о человеке, который этот самый майдан на нашу аполитичную кухню принес. Родиону около сорока лет, он невысокого роста, плотного телосложения – смуглый, коротко стриженый, с круглым лицом и черными, немного бегающими глазами. Я знаю его уже больше двадцати лет, однако моим близким другом он так и не стал. Познакомил нас Кутерьма, или Игорь по паспорту.
О, давно это было. В нашем городе стали появляться книги Кастанеды (это были первые две книги, где автор описывал не столько еще «толтекскую магию», сколько свой опыт приема психоделиков). Кутерьма стал ярым «кастанедовцем». Меня Кастанеда как-то меньше пленил, а после того, как я прочитал «Розу Мира», стал к Кастанеде и вовсе настороженно относиться. Тем не менее, практики мы с Кутерьмой кое-какие делать пытались, под всякими доступными тогда нам веществами. Но быть единомышленником Кутерьме я не мог. Между нами были теплые душевные отношения, не больше. А вот Радик как раз и стал для Кутерьмы тем самым единомышленником.
20 лет назад Родион был юношей с горящим взором (сейчас этот огонь зажег в нем майдан), был он тогда худющий, длинноволосый; потом бритый наголо, с кришнаитским хвостиком на затылке.  Такой безумный типаж, я их называл «наши Джимми Морисоны» и недолюбливал. Во всем их поведении мне виделась игра, желание шокировать во что бы то ни стало.
Через несколько лет после нашего знакомства Кутерьма, став обратно Игорем, уехал в Израиль. Родион сразу же пропал из моего поля общения. Встретились мы с ним спустя восемь лет, уже в другие времена, после «первой оранжевой революции». На тот момент все мои политические надежды рухнули. «Пророссийские силы», которые я поддерживал (на самом деле они даже и не были пророссийскими) проиграли. Даже внутри лагеря моих «единомышленников» не было единства. Я увидел, как политические страсти разобщают людей, делают их поверхностными. Я разочаровался в политике, разочаровался в самой идее быстрых и успешных социальных преобразований.
Я жаждал уединения, жаждал покоя. (Как раз только начал заниматься писательством, как мне тогда казалось – серьезно.) Я решил снова пойти работать сторожем, как в старые добрые «рокерские времена». Вскоре мне предложили охранять небольшую базу с цветным металлом. Место показалось спокойным (увы, чувство было ошибочным). Я согласился. И уже на второй смене увидел смутно знакомое лицо. Приглядевшись, не поверил своим глазам – это был Родион, и он работал на той же базе экспедитором.
Мир тесен – сказали мы тогда оба, пожимая руки друг другу. Родион изменился очень сильно, от прежнего «Радика» не осталось ничего – он пополнел, стал носить «нормальную» короткую стрижку и «нормальную» человеческую одежду, стал покупать дорогие мобильные телефоны и часами обсуждать со своими напарниками по работе эти самые телефоны, или «шмотки», «тачки», поездки на курорты. Мне с трудом верилось, что передо мной бывший безумный поклонник Кастанеды, тусовщик, «понтовик» и психонавт – Радик. Нет, передо мной была заурядная, скучная, мещанская личность.
Но я ошибся. «Радик» в Родионе не умер, только теперь для выхода Радика на сцену требовалась расслабляющая доза алкоголя. А еще лучше алкоголя с травой. Итак, стоило Родиону выпить и покурить, как он преображался в прежнего Радика. И начиналось представление. Родион вставал в картинную позу и громко заявлял,  что все умрут, кроме него. Никто из присутствующих не думает о смерти, и потому их жизни бессмысленны, а смерть неизбежна. «Вы все обречены, – громко заявлял Радик пошатываясь и обводя рукой собутыльников. – Вы все умрете, а я не умру, я обману орла, того орла, что пожирает нашу энергию. Да, можно сказать, что я бессмертен, почти бессмертен…»
Окружающие собутыльники почти никак не реагировали на слова Радика. Видимо, уже привыкли к подобным сценам. Но на меня, при первом «просмотре» сцена произвела сильное впечатление. В «клоунаде Радика» было что-то очень трогательное, глубоко личное и интимное – по крайней мере, страх смерти был настоящим, его и пытался преодолеть Радик своими провокационными монологами – вы все умрете, а я бессмертен.
Для меня проблема смерти никогда остро не стояла. Я как-то всегда верил, что жизнь сознания и духа, моего высшего «Я» бесконечна, потому как вневременна. Родион же панически боялся того, что со смертью его тела исчезнет и он сам, превратится в ничто. Он считал, что все религии, обещающие бессмертие, подыгрывают человеческой слабости. И только в книгах Кастанеды он нашел то, что искал. Человек смертен, но он может стать бессмертным, развив в себе энергетические качества воина; такие как безупречность, второе внимание, неуязвимость перед миром, стирание личной истории и чувства собственной важности и смирение перед Бесконечностью. Все ради того, чтобы обмануть ненасытного орла и покинуть мир по своей воле, свободно, сгорев в тонком огне изнутри.
Иногда тему орла и бессмертия предваряла политическая тема. Политические разговоры были для меня подлинным мучением. Избегнуть подобных разговоров я не мог – не уходить же с рабочего места. А дело в том, что Родион оказался убежденным «оранжевым». Это было самым неприятным открытием. Узнав, что я поддерживал противоположный лагерь и вообще имею пророссийские настроения, Родион полностью переключился на мою персону. Он буквально не давал мне прохода. При всяком удобном случае он подчеркивал, насколько Россия грязная, неустроенная, тоталитарная и несвободная – больной зуб планеты, удалив который все заживут счастливо и демократично. А лучше всех заживет Украина, потому как больше всех пострадала от «российской оккупации».
Между разговорами на тему бессмертия и разговорами о политике зияла такая пропасть, что с трудом верилось, что все это произносит одна и та же личность. Когда Радик, пошатываясь, заявлял «вы все умрете», он был похож на героического клоуна, на юродивого; когда же разговор заходил о политике, я видел только мелкого мещанина.
За три года работы на «базе» мне так и не удалось пообщаться с Родионом нормально, наедине. Родион охотно критиковал меня прилюдно, и в то же время всячески избегал личной встречи со мной. Возможно, я своей вопиющей творческой непрактичностью напоминал ему какие-то собственные упущенные возможности.  Возможно. Я не знаю.
Я уволился и не видел его несколько лет. Пока опять не произошла неожиданная встреча у одного моего церковного знакомого, занимающегося книжным бизнесом. Мы сидели, пили чай, тут появился Родион, принес книгу святителя Игнатия Брянчанинова «Слово о смерти».
Я отметил про себя, что Радик еще чуть-чуть пополнел и стал выглядеть более респектабельно – на круглом лице небольшая аккуратная бородка, на глазах очки в дорогой оправе с дымчатыми стеклами.  Родион поздоровался с нами и попросил на «два слова» хозяина квартиры. Они вышли в комнату. Минут через пять хозяин вернулся и сказал, что Радик ушел. Книга Брянчанинова о смерти ему понравилась. И он попросил еще что-то из творений этого святителя. Я ему дал книгу «О мире душевном». Думаю, это будет ему очень полезно, почитать о мире душевном.
– Мира нет в душе? – спросил я.
– Странный он какой-то, – ответил хозяин квартиры. Зациклило его на теме смерти и бессмертия, понимаемых в самом вульгарном оккультном смысле. Наподобие бессмертных монахов шаолиня. Он и меня спрашивал: мол, есть ли у нас в православных монастырях монахи, которые практикует физическое бессмертие.
– Бедняга, – снисходительно сказал один из присутствующих, по имени Олег, – это его Кастанеда до ручки довел.
– Но как он Брянчанинова читать начал? – спросил я. – Это же довольно сложный автор.
– Да так, – пожал плечами хозяин, – она лежала у меня на столе, он увидел в заглавии слово «смерть», ну и стал просить почитать. Я вначале не хотел давать, потом дал, думаю, все равно назад принесет, не сможет читать. Ну, Слава Богу, ошибся.
– Да, помни о смерти, – сказал я. – У Радика это как-то перехлестнулось с темой смерти по Кастанеде. Кастанеда называл смерть главным советчиком.
– Все смерть, смерть, – недовольно пробурчал Олег, – а где жизнь, где духовная радость, где духовный свет?!
Далее разговор пошел на тему – прав или не прав был дьякон Кураев, когда заявил, что книги святителя Игнатия Брянчанинова пора поставить на полку. Показного «монашеского смирения» и без того хватает – черные одеяния, опущенные в землю угрюмые лица, мысли о смерти...
И вот новая, и опять неожиданная встреча, на этот раз на кухне Индуиста.
– Радик, ты как, стал православным? – спрашиваю я.
– Да, я иногда хожу в церковь, – рассеянно отвечает Родион, – только не в вашу, эту, Московского Патриархата, а в нашу, украинскую, на Садовую.
– Ясно, к «филаретовцам». А «наша» чем тебе не нравится? Политика?
– При чем здесь политика? – обижается Радик. – Я вначале и пошел в вашу, как все. Хотел с епископом на духовные темы поговорить, а он сидит, развалился на скамейке, толстый, не объедешь. Вам чего? И смотрит так, будто я его холоп. И это духовный пастырь? Я развернулся и ушел, ничего не сказал.
– А на Садовой епископ лучше?
Радик морщится:
– Тоже еще тот, бандит.
– Так в чем тогда тема? – спрашивает Индуист, – везде так, у кришнаитов тоже.
– Не хочу быть обусловленным вашим Московским Патриархатом и квасным российским патриотизмом.
– Хорошо, а Россия чем тебя лично обуславливает?
– Россия и вообще… так называемая любовь к Родине, это пустая иллюзия, потеря энергии… Впрочем, ваши проблемы, не мои. Я здесь свободен.
– Свободен? А майдан разве тебя не обуславливает? – спрашивает Индуист. Ты только о нем и говоришь.
– Нет! – почти кричит Радик. – В отличии от дебилов и малолеток, играющих в бандеровцев, я не смотрю на майдан ради майдана.
– Так в чем причина? – спрашиваю я как можно более мягким голосом.
Родион молча наливает себе водки и выпивает, не закусывая. Несколько минут он молчит, потом говорил тихим, глухим голосом.
– Причина в том, что вы верите в бессмертие, а я нет… Никто меня не понимает, ни христиане, ни кришнаиты, ни материалисты… даже любители Кастнеды не въезжают. Все мои поступки, они не просто так. Они руководствуются только тем, что смерть стоит за моим левым плечом. Да-да, прямо за моим левым плечом. И за вами стоит смерть, но вы это отрицаете, потому что верите в бессмертие. Но вы никак не поймете, что бессмертие, Рай, перевоплощения – это только слова. Слова! Никто не может это ни доказать, ни опровергнуть. А смерть она очевидна. Это самое очевидное, что есть в этом мире! Вот почему я играю, провоцирую. Я, как и все, могу в любую минуту умереть. Я знаю, что у меня почти нет шансов стать бессмертным. Поэтому я играю, я обманываю смерть…
Пищит телефон, Родиону приходит СМС сообщение. Прочитав его, он внезапно вскакивает, потом садится, выпивает еще водки и быстро одевается. В дверях он машет нам рукой:
– Пора делать революцию. Бывайте. Бухайте дальше. Оставайтесь со своим серым быдлом. А я иду туда, где огонь, – пафосно заканчивает Родион и уходит.
Стоим с Индуистом на балконе, курим. В сквере с бюстом погибшего украинского националиста Чорновола, кажется, сход националистов. Сквер где-то метрах в ста от нас. В вечерних сумерках видно небольшую, но агрессивную толпу (пытаемся высмотреть в ней Родиона – бесполезно, ничего не разглядеть). Над сквером красные всполохи зловещего огня. Жгут файера, или что там у них. Индуист рассказывает мне о том, что даже в кришнаитском храме произошел раскол на сторонников и противников «майдана». А я закрываю глаза – передо мной все стоит стена огня и в этом огне сгорает человек, в форме «беркутовца». И никуда не деться от этой страшной картинки.

Дух дышит, где хочет
«Последнее редактирование: 10 Июнь 2015, 19:52:15, Вадим Булычев»

« #52 : 20 Сентябрь 2014, 02:30:35 »
Вадим, кроме несомненного таланта, тебе удаётся так живо и так "выпукло" несколькими штрихами рисовать своих персонажей, потому что ты их любишь и потому что у тебя добрая душа, которая стремится оправдать и понять всех без исключения. Береги это качество в себе. Твоя проза, несмотря на её толкиеновский антураж, продолжает чеховско-довлатовскую линию в нашей изящной словесности. Довлатов, как никто из русских писателей, близок Чехову... Автобиографичность твоей прозы - прямое продолжение довлатовской. Есть писатели, очень талантливые, мастера, но не любящие ни своих героев, ни читателя. Набоков, например. Бродский. Отчасти даже Бунин. Чехова и Довлатова хочется перечитывать, а Набокова - нет.

Закономерно, что даже жанр фентези не принесёт тебе в ближайшей перспективе большого литературного успеха. Слишком талантливо и слишком качественно пишешь, я уже не говорю об излишней философичности твоего детища, да ещё какие-то попы... - совсем ни в какие ворота! В современной литературе, как и везде, пришли к власти маркетологи. Маркетолог ориентирован на массовый спрос и на моду, то есть - на середину и на стандарт. Талант по определению не может укладываться в стандарт, поэтому без всякой цензуры отсекается. Подсознательное чутьё маркетолога мгновенно реагирует на что-то нестандартное и выбрасывает это как неликвид. Да и сам массовый вкус два десятилетия воспитывался по вполне определённым лекалам. Современная литература - это гипермаркет. Писателю, чтобы пользоваться спросом в этом гипермаркете, нужно соответствовать стандартам маркетолога. Срабатывает внутренняя цензура - и писатель сам и по доброй воле перестаёт быть уникальным, то есть - талантливым. Уникальность подменяется эпатажем или формальным оригинальничаньем, что тоже укладывается в представления о стандарте качества литературных маркетологов. Такой внутренний цензор куда эффективнее всех государственных душителей свободы. Но ничто не вечно под луной...

Гуманизм начал с индивидуализации и закончил тотальной стандартизацией. Сеть на сегодняшний день тоже колоссальный гипермаркет. Но пресыщение массовыми стандартами неизбежно. И человек затоскует по штучному товару, по маленьким частным лавочкам, вроде нашей...

__________________________________________
Преображение хаоса в космос – это и есть культура.
"Дикой Америке" интернета нужны свои пионеры, свои безумные мечтатели.
Ярослав Таран

« #53 : 09 Октябрь 2014, 22:34:20 »
Вадим, кроме несомненного таланта, тебе удаётся так живо и так "выпукло" несколькими штрихами рисовать своих персонажей, потому что ты их любишь
Спасибо, Ярослав! Да, я наверное люблю свои персонажи. Даже таких как Пастух, или иеромонах Василий, или Витамин. Впрочем, Витамина сложно не любить. Очень он выпукло у меня получился.
 
да ещё какие-то попы... - совсем ни в какие ворота!
Сам иногда (когда пытаюсь прочесть того же "Капитана Брамы" глазами обычного церковного ортодокса, или стандартного поглотителя фэнтези) думаю: нет, попы тут ни в какие ворота... Увы, из песни слов не выкинешь. Описанные мной батюшки органичная часть Замысла. Какого, сам пока плохо понимаю. Но знаю другое - уберу, например, ради того, чтобы упростить - совершу предательство относительно Замысла. Тогда лучше бы было и не начинать все это писать.
 
Да и сам массовый вкус два десятилетия воспитывался по вполне определённым лекалам.
И никакого цензора-мракобеса и сталинского лагеря тут не надо. Лагерь незаметно существует внутри - и чем больше человек кричит о свободе, тем больше внутри у него колючей проволоки. Это как сейчас в Украине. Никто так не разрушает Украину, как те, кто у каждого столба орут: "Слава Украине!"
 
Но ничто не вечно под луной
человек затоскует по штучному товару, по маленьким частным лавочкам, вроде нашей...
Дай Бог!


   

Дух дышит, где хочет

« #54 : 27 Октябрь 2014, 22:50:36 »
 Выкладываю следующую главу:

 
Два мира

Это был большой человеческий город, очень большой. Увиденное его потрясло. Пейзаж вокруг напоминал мрачные иллюминации Кургана Тьмы. Пестрый знал, что находится сейчас почти в самом центре города. Около него мельтешили человеки, много человеков, очень много! Человеки вели себя так, будто наелись плесени Забвения.
Одни из них скрывали лица под низко опущенными капюшонами и темными платками. В этом маскараде они чем-то напоминали агентов с Кургана, когда те принимают зримый образ – те же капюшоны и темные шлейфы вместо лиц. Другие были затянуты в одинаковые темно-синие и черные костюмы, с какими-то латами, как у гномов. В руках у них были щиты, на головах каски.
Над улицей клубился густой черный дым. Был день, но казалось, что на землю опустились глубокие вечерние сумерки. Всюду горел огонь, грубый злой огонь, что и выталкивал из себя клубы дыма. «Агенты Кургана» метали этот огонь в людей с щитами, касками и в латах. Те в ответ стреляли по толпе какими-то шариками, из шариков выходил ядовитый сизый дым. Но силы были неравны. «Агенты Кургана» постепенно оттесняли «закованных в латы» к дому, объятому огнем.
Пестрый увидел, как один из сосудов с огнем упал прямо на человека «в латах». Огонь тут же охватил ему голову и спину. Человек сорвал с себя каску и закричал, корчась и пытаясь сбить пламя. Его боль тут же передалась Пестрому. Страж задохнулся, упал на брусчатую мостовую, беззвучно открывая рот. Оранжевая стена огня рухнула на него прямо с черных небес, и он проснулся.
Но огонь так и стоял перед глазами, сквозь его оранжевые языки смутно проглядывала небольшая комнатка в доме Капитана. И крик продолжал звучать в ушах. Только теперь голос был ему знаком – это кричала Раорира.  Огонь пришел сюда, прямо из его сновидения.
Пестрый выбежал во двор и едва не сел на землю от отчаянья. Полыхала пристройка с Золотым Веретеном. Огромные языки пламени с треском и гулом пожирали крышу зыбкого деревянного строения. Пестрый вспомнил сосуды с огнем из своего сновидения. Кажется, человеки называют их коктейли… еще какое-то слово, впрочем, сейчас не важно. Видимо, один из таких коктейлей и угодил прямо на пристройку. В любой момент может произойти одно из двух – обвалится крыша и погребет под собой Золотое Веретено, или огонь перекинется на сам дом.
Что делать? Спасать дом или спасать Золотое Веретено? Нелегкий выбор. И на помощь никто не придет. Хоть село рядом, но завеса Раориры делает свое дело. Если огонь и виден с окраины села, то, скорее всего, его примут за самый обычный костер в ночной степи. И Холм далеко. Надеяться не на кого.
Раорира погрузилась в безмолвный разговор с Серебряными Деревьями на Холме. Где-то вдалеке раздался гул грома. Пестрый смутно подумал об Отшельнике (да, он бы мог помочь) и распахнул двери пристройки. Он принял решение – надо спасать Веретено.
В лицо ударили клубы едкого дыма. Огонь забушевал с новой силой. Закрыв лицо рукавом, Пестрый шагнул внутрь пристройки и тут же скрылся в дыму.
Дальнейшее он помнил смутно. Помнил, что Веретено в густой дымной пелене напомнило ему едва различимую золотую ниточку. Помнил, как почти теряя сознание, отыскивал на ощупь главный кристалл, вмонтированный в стену. И отыскал, вывернул его. А затем окончательно погрузился в черное забытье. 
Очнувшись, он почувствовал прохладные струи воды, что текли по его лицу. Совсем рядом грохотал гром. Чьи-то горячие, сильные руки бережно подняли его, повели в дом. Пестрый с трудом дышал, каждый вдох давался с болью и кашлем, ужасно болела голова, глаза застилал липкий белесый туман, вызывающий тошноту. Его уложили в постель. Дали какой-то напиток. Пестрый погрузился в глубокий сон без сновидений.
Проснулся он оттого, что услышал, как кто-то зовет его, называя по имени на родном языке. Пестрый медленно открыл глаза и увидел Отшельника. Он сидел у окна в легком, плетеном кресле. Лучи Солнца падали на копну волос на его голове, отчего казалось, что над головой золотая радуга.
Отшельник внимательно посмотрел на Пестрого и рассмеялся.
Минут через десять они пили чай. Отшельник, помешивая ложечкой мед, говорил:
– Это был поджог. Бутылка с зажигательной смесью упала прямо на крышу. Было еще три или четыре бутылки. Но они не долетели, они даже толком не загорелись. А одна – точно на крышу. Пристройка сгорела подчистую, но Золотое Веретено ты спас. Герой, герой!
– Все же, насчет поджога, – сказал Пестрый, – это ясно, я тоже так подумал. Но как же тогда завеса Раориры?
– А что завеса Раориры? Завеса не создает физическую преграду, ты это знаешь. Преграда возникает исключительно внутри ума; ну и на эмоциональном уровне. Внутри ума преграда действует как отвод мыслей, переключая мышление на что-то другое. А на эмоциональном уровне возникает тревога, беспокойство.
– Это я знаю, – грустно вздохнул Пестрый, – но ведь поджигатели как-то прошли.
– А вот тут самое главное, – Отшельник отхлебнул чай, сладко зажмурился. – Итак, для того чтобы пройти преграду, надо максимально погасить ум и отключить эмоции. Тогда Раорира бессильна. Но тут же растет другой вопрос: как можно, товарищ Пестрый, с отключенным умом действовать целенаправленно? Куда-то вообще идти? Оказывается, можно! Если телом управляют извне. Как куклой. В идеальном смысле это, как человеки говорят…
– Зомби! – воскликнул Пестрый и закашлялся.
– Точно, зомби, – Отшельник засмеялся и похлопал Пестрого по спине. – Ну, друг мой, ты прекрасно в человеческий образ вжился. Молодец! Только не кашляй, береги себя. Итак, зомби. Вот и подобрался ключик к ларчику.
Отшельник яростно сверкнул глазами, прошелся по комнате и снова сел.
– Поджигатели были смертельно пьяны, они едва стояли на ногах. То есть, были близки к состоянию зомби. Еще удивительно, как они вообще попали в крышу. Ну, а кто управлял этими бедными куклами, думаю, не секрет. Пришельцы с Кургана. Гораздо интереснее, кто их нанимал. А нанимал местный голова сельсовета.
– Для Капитана это плохо, – сказал Пестрый, – Он же начальник села. И в сговоре с врагами.
Отшельник молчал, задумчиво смотря поверх Пестрого.
– Надо учесть это слабое место в нашей обороне.
– А может, хватит прятаться! – с жаром воскликнул Пестрый. – Не пора ли помочь человекам, не пора ли осуществить обещанный союз?
– Хм, друг, как ты себе это представляешь? – Отшельник задумчиво гладил бороду, – я вижу ты хорошо вживаешься в образ человека, но, кажется, начинаешь, как и они, спешить, или, если еще точнее, дрыгать ногами там, где надо остановиться и спокойно все взвесить. М-да, я это знаю, я жил...
– Друг Отшельник, может быть, я дрыгаю ногами на ровном месте, может быть! – горячо возразил Пестрый, – но мне тяжело смотреть, как люди страдают, мучают друг друга, а мы тут прячемся со своими дарами, как пришельцы Кургана, как преступники.
Отшельник не спеша допил чай. Пронзительно глянул на Пестрого, глаза его метали молнии.
– Я знаю, что ты видел в последнем сновидении, я читал ночью твои сны. Тебя сильно смущает, то, что ты видел, и поэтому ты торопишься.  Но такое бывает далеко не во всех больших человеческих городах. Но бывает. Бывает и хуже… Нельзя сказать, что только одна власть пришельцев и растет в человеках. Скорее, очень зыбкое, очень шаткое равновесие. Решающий момент. И пришельцы как никогда желают власти. Однако будущее перед ними предательски двоится. Можно взять власть быстро, с помощью большой войны, но тогда мало кто останется в живых и не над кем будет властвовать. Обычным же путем идти слишком долго, и исход пути как всегда непредсказуем. Поэтому они пробуют и так и этак. Провоцируют конфликты, но не везде, на отдельных территориях. А остальные территории, через страх, пытаются ускоренно подтолкнуть к себе в объятия. Человеческие ученые, с подачи пришельцев, уже придумали название этому ядовитому ростку – управляемый хаос.
Отшельник задумался.
– М-да, товарищ и друг, все как никогда висит на волоске. А мы тут отсиживаемся. В этом ты прав. Я думаю, здесь мы будем менять наши планы. Однако спешить нельзя: промажем – погубим союз. И не забывай, что один из наших даров у нас похищен. Ну да ладно.
Отшельник встал, положил руку на голову Пестрому. Рука была легкая и горячая.
– Выздоравливай. До скорой встречи.

***

Дмитрий наслаждался неподвижностью. Телесная неподвижность давала ему незнакомое ранее ощущение покоя и внутренней силы, непередаваемое чувство единства со всем, что его окружало.
Он не был совсем неподвижным, он медленно рос. В движении роста проявляло себя неизменное стремление к Солнцу – высшей цели, высшему смыслу пути. Он видел Солнце как ослепительную, величественную сферу, заключающую в себе три равные сферы. Каждая из сфер вмещала в себя две остальные, сферы были совершенно различны и едины, одновременно. Каждая из них содержала в себе свой неповторимый блеск и являлась неразделимой частью целого. Рядом с Солнцем светили три яркие звезды, они будто венчали Солнце короной.
Дмитрий не только видел Солнце, он еще и слышал его. Каждая из сфер производила неповторимый, чудесный звук. Все вместе сливалось в величественную симфонию, не сравнимую ни с чем, ранее слышанным.
Дмитрий с трудом оторвал взгляд от Солнца и понял, что знает все о растущих вокруг него созданиях. Это знание не было выразимо словами, хотя и состояло из слов, звучащих от основания мира. Это знание склонило его в радостном поклоне перед величием и светоносной силой Серебряных Деревьев.
Дмитрий шел к Солнцу, и возрастал в любви к Матери-Земле. Чем ближе он был к светилу, тем сильнее чувствовал живительную прохладу Земли, Ее токи и силу. А вот движущиеся создания, ходящие на двух ногах или четырех лапах, он пока воспринимал с трудом, лишь улавливал их бледные, быстротекущие тени.
Всевидящий взор Дмитрия выхватил одну тень, спешащую к нему. С этой тенью он был связан дружественными узами, она была дорога ему. Дмитрий покинул состояние неподвижности и снова стал собой. Вскоре раздался голос отца Ивана:
– А-а, Дима, друг мой, ты здесь.
Дмитрий молча махнул рукой, приглашая отца Ивана присесть рядом с ним. Батюшка внимательно посмотрел в лицо Дмитрию:
– Да ты весь светишься! Что-то такое пережил?
– Знаешь, – сказал Дмитрий, волнуясь и подбирая слова, – кажется, у меня только что получилось… я только что был деревом.
– Был деревом, как? Был в сознании дерева, или полностью, телесно, воплотился в дерево. Ну, как стражи делают.
– Не знаю, – пожал плечами Дмитрий, – ощущал неподвижность во всем теле, но не могу сказать, что тело мое стало древесным. Чувствовал, видел мир, точно как здешние деревья. Ощущение непостижимое! Все привычные вещи и понятия совершенно иначе смотрятся, как будто видишь все в первый раз. Даже Солнце совсем не такое, к какому мы привыкли. Три непередаваемые сферы, и все это одна сфера… и музыка, музыка. И это Солнце! – Дмитрий вздохнул, – Представить себе не мог, что можно так мир воспринимать. Все по-другому, землю, все! А нас, ходящих на ногах – как быстробегущие мимолетные тени.
Отец Иван улыбнулся:
– Что ж, Дима, поздравляю, ты наполовину страж.
Они погрузились в молчание. Пребывать друг с другом в молчании стало для них делом привычным. Здесь, на Холме, они научились улавливать малейшие движения души друг друга.
Вот и сейчас Дмитрий чувствовал, что батюшка немного тревожен, напряжен. Жить здесь, в мире стражей, в сказке, конечно же, ему нравится. А вот связь с тем миром, откуда они пришли, беспокоит его все сильнее и сильнее. Словно кто-то дергает его сзади за ниточку, вытягивает душу. Все это вертится вокруг возрастающего беспокойства о своей семье. Беспокойная тревога и омрачает сказку отца Ивана. Это Дмитрию гораздо легче, он не семейный. У него нет никаких серьезных дел и связей в мире людей.
«Да» – отвечал ему отец Иван из глубины своего безмолвия.  – «Тебе легче, тебя ничего не держит. А я не могу даже здесь быть целостным существом».
«Я тоже пока не целостен. Вот Капитан, пожалуй, уже достиг целостности».
«И ты достигнешь. Тебе удается многое. Впрочем, и у меня есть кое-какие наработки. Я напоминаю себе стрелу, летящую к одной единственной цели. К своему Творцу. Поэтому, наверное, я больше Космос люблю, чем деревья….»
Отец Иван пошевелился и сказал:
– Узнал, кстати, как народ Лэйи в космосе путешествует. Сказка, конечно. Тело в защитный кокон облекается, как у гусениц, перед тем как бабочкой стать. И не только отдельное тело. Тот город, что ты видел, он тоже может покрываться защитным коконом и превращаться в большой космический корабль. А потом этот кокон входит в луч света. И становится частью световой волны. Так и путешествует на лучах «звезды по имени Солнце». А некоторые – и на лучах иных звезд. Весь город, кстати, на зиму срывается, как летучий голландец, в космос. А по весне обратно, домой, на луга и поля.
Друзья опять погрузились в безмолвие. Они сидели долго, пока закатное Солнце не коснулось своим диском темного облака, висящего над западным горизонтом. Солнечные лучи пронзили темно-серую облачную «вату», и «вата» вспыхнула снизу красноватым пламенем, словно кто-то ее поджег.
Необычным было то, что туча висела далеко за «миром Брамы», над смертным человеческим миром, откуда они пришли сами. Этот мир лишен красок, если смотреть с Холма (откуда смотрели они), он выглядит как черно-белая фотография. А тут вдруг прорезался яркий оранжево-красный цвет. Казалось бы, радоваться, но что-то тревожно стало на душе от такой картины.
– Знамение, – тихо проговорил отец Иван. – Сегодня ночью может что-то случиться в селе. Или в окрестностях, такое ощущение у меня. У тебя нет?
– Не знаю, – сказал Дмитрий. – На душе тревожно. Сейчас только я ощутил страшный контраст между двумя мирами: этим, где мы с тобой, и тем, нашим миром, полным лжи и насилия. И в тот мир нам обязательно надо будет возвращаться.

Дух дышит, где хочет
«Последнее редактирование: 27 Октябрь 2014, 23:48:49, КАРР»

« #55 : 20 Январь 2015, 18:29:12 »
 Следующая глава:

 
Девять лет – девять дней



Ангелы превратились в больших огненных птиц с белыми крыльями, длинными оранжевыми хвостами и роскошными розовыми кисточками позади голов. Несколько мгновений белые огненные птицы смотрели на Дмитрия и его друзей, выгнув длинные, лебединые шеи – Дмитрий видел большие синие глаза, полные мудрости, аккуратные, чуть загнутые клювы.
Птицы взмахнули своими огромными крыльями. Огненные лучи пронизали взвихрившийся вокруг Дмитрия и друзей воздух – они оказались как бы внутри огненного кольца, но огонь не жег, огонь был теплым, он навевал сон. Засыпая, Дмитрий чувствовал как его плавно поднимают на воздушных покрывалах. Все выше и выше…
– Вставайте, сони, восход солнца проспите.
Это был голос Капитана. Дмитрий открыл глаза. Он лежал на чистой и белой кровати. Рядом, на такой же кровати заворочался отец Иван, пробуждаясь. Чуть поодаль виднелась высокая фигура Капитана, он стоял, кутаясь в плащ, почти неотличимый от стража.
– Рад вас видеть снова, друзья.
– Капитан, ты?! – воскликнул Дмитрий.
Капитан молча кивнул.
– Мы на Холме?
Капитан опять кивнул.
– Долго спали? – поинтересовался отец Иван.
– Всю вторую половину дня, вечер и ночь.
– А ты как?
– Все расскажу. Но вначале встаньте, омойтесь и пойдем встречать солнце.
Они вышли на улицу. Это был северный склон Холма, хорошо знакомое место. За ними высилось здание – тот самый «замок», в котором они уже ночевали девять лет назад. Над замком «парил» огромный прозрачный купол, а еще выше вращалось ослепительное Золотое Веретено. Перед ними была та же лужайка с фонтаном в виде цветка иллиунурии.
Дмитрий огляделся – ничего не изменилось, такое ощущение, что они отсутствовали не девять лет, а девять дней.
Они вошли в лес и двинулись в сторону восточного склона. И тут же столкнулись с целой группой спешащих куда-то стражей.
– Кого мы видим, – воскликнул один из стражей, останавливаясь, – наши друзья-человеки идут встречать Солнце.
– Вот здорово, – воскликнули другие стражи и закружились вокруг людей, что-то напевая. Дмитрию на мгновение показалось, будто вокруг него закружился молодой весенний лес, запахло цветами.
Пропев свою песню, стражи остановились и обнялись с людьми, словно они были старыми друзьями, но ни один из стражей не был знаком Дмитрию и отцу Ивану. Капитан кое-кого знал и даже пытался приветствовать их на птичьем наречии этого народа. Стражи весело смеялись и хлопали Капитана по плечу.
Попрощавшись со стражами, друзья двинулись дальше, на восточный склон Холма. Какое-то время шли молча. Дмитрий первым нарушил молчание:
– Капитан, а ты здесь со многими стражами знаком? Ты даже что-то там пытался на их языке говорить.
– Знаком, – просто ответил Капитан. – Я тут неоднократно бывал без вас. Особенно в последние годы. Ну а говорить на их языке пока совсем чуть-чуть получается. Слишком уж наши органы речи неприспособлены для этих звуков. Гораздо легче мысленно звуки речи воспроизводить. Но я пока мысленно плохо улавливаю их речь, так, кое-что.
Отец Иван остановился.
– Ого, Капитан, это ты уже мысли можешь читать?! Ты становишься опасным собеседником, – батюшка захохотал.
– Пока нет, – отмахнулся Капитан, – не совсем еще могу. Да и главное не в чтении мыслей, главное понять, почувствовать стражей, это… это словно в сказку попадаешь. А слушать там какие-то мысли, зачем?
– Все же, как мало мы знаем об этом чудесном народе, – сказал Дмитрий.
– Ничего, – ответил Капитан, – теперь вы многое узнаете. Ну, идемте, Солнце проспим.
Они вышли на Восточный склон,  прошли немного вниз, у самой кромки леса сели на скамейку. Вид с восточного склона Холма также почти не изменился. По-прежнему колыхалась завеса, защитный покров мира стражей, спускаясь по крутому склону почти к подножью. И там, на границе светлого мира, виднелся все тот же домик Отшельника. А за Холмом, за защитной завесой лежал совсем другой мир – плоская свинцовая гладь Сумрачных земель. Тут тоже ничего не изменилось. Ну, разве что стало чуть меньше серого фона, четче выделялись отдельные фрагменты пейзажа и не так сильно клубились черные облака над Могильниками.
Далеко за Сумрачными землями всходило Солнце, прекрасное Солнце этого мира. Встающее светило раскрасило разноцветными красками линию холмов на горизонте. Друзья увидели Исток и лазурные воды Верхнего Моря. Казалось, лучи Истока льют свою силу прямо в восходящее светило, и сразу два солнца поднимаются над миром – одно на востоке, второе – немного южней. И то, второе солнце, переливает свои благодатные лучи в первое. Друзья неподвижно и молча смотрели на завораживающую игру света, пока Солнце не поднялось выше, благословленное Истоком.
 Дмитрий заметил одинокую птицу. Птица летела над Сумрачными землями – белая точка на фоне серой мглы. Тут же вспомнилось, как Отшельник превращался в чайку, вспомнились огненные Жар-птицы, вспомнились птицы, что поднимали их на Холм.
– Кстати, – нарушил молчание Дмитрий, – видите птицу, – он показал рукой. – Капитан, как тут вообще с птицами? В прошлое путешествие я помню только Отшельника в образе чайки. В это – огненные Жар-птицы. И сюда мы попали очень интересно. Вначале были ангелы, потом ангелы превратились в Жар-птиц. И стали нас поднимать вверх, каким-то непонятным способом; то ли на крыльях, то ли на воздушных потоках, что крылья создавали. Дальше я заснул.
Отец Иван удивленно посмотрел на Дмитрия.
– А я опять ничего не помню. Помню только, как говорили с Кленом про эту, про внучку колдуна. Потом заснул. И уже Капитан разбудил. Так что там за птицы с ангелами?
– Да это все стражи были, не переживайте, – засмеялся Капитан.
– Стражи?!
– Ну, ангелы, это твоя, Дмитрий, фантазия, а в птиц стражи умеют превращаться. Это для них немного сложнее, чем становиться деревьями. Деревья более соответствуют их внутренней сущности, чем птицы.
Дмитрий тут же вспомнил, что видел уже стражей в птичьем облике, только это было в Могильниках, девять лет назад. И птички те совсем не казались райскими. Тех птичек он поначалу принял за демонов. М-да. Место, кстати, тоже было очень жутким.
– Капитан, – сказал отец Иван, – что мы все о себе, да о себе, а ты как? Что с тобой было?
Капитан вкратце рассказал о том, как его затянуло в Курган. О стремительном падении в бездну, о встрече с безликим Инспиратором, о маленьком Серебряном Деревце, которое вытащило его из ада. Стражи нашли его у подножия северного склона Холма, рядом с деревцем. Он был без сознания.
Какое-то время друзья молчали. Первым заговорил отец Иван:
– Бедный отец Борис. Крепко он влип со своей ночной эзотерикой и кражей Живоглаза… Друзья, получается, планы врага теперь частично нам известны?
– Да, – кивнул Капитан, – и главное, Инспиратор не видел вас.
– Как это понимать?
– Вы пока не входите в его замыслы. Он не воспринимает вас всерьез. Это, несомненно, удача... Скоро будет большой совет, здесь, на Холме. И мы будем на нем обязательно. А пока идемте завтракать.
Днем их посетил Серебряный с Кленом. И опять говорили о планах Инспиратора и о том, что отца Ивана и Дмитрия нет в его черном зеркале. И это тоже знак Союза. А вечером был торжественный ужин, в том самом зале, в котором они уже ужинали девять лет назад, перед походом в Сумрачные Земли.
И опять Дмитрия не покидало чувство, будто прошло не девять лет, а всего-то девять дней. В мире стражей ничего не изменилось. И прекрасные напитки и вкуснейшая печеная рыба, и изумительные песни – все было прежним. Если и произошли какие-то незначительные перемены, то эти перемены принесли именно они, гости.
Да, теперь они были полноценными гостями. Теперь им незачем было спешить. Инспиратор недооценил не только их. Почему-то он недооценил и Живоглаз. Это давало небольшую передышку.
– Дней через девять-десять, – сказал им Серебряный, – будет большой совет. Если враг не вмешается и не сорвет планы. Будем надеяться на лучшее. Эти дни, до совета, очень важны для вас… для всех нас, для будущего Союза. Друзья-человеки научатся понимать стражей, и поняв нас, лучше поймут самих себя. Ведь мы имеем единый ствол. И этот единый ствол нашего дерева даст вам целостность, вы станете выше к Солнцу и глубже корнями в свою землю. Как могучие, мудрые деревья.
Серебряный заразительно засмеялся. Отец Иван спросил о путешествии к Другому Берегу. Когда оно состоится? Он-то пока свободен, но через пару недель отпуск закончится.
– Вы не поняли, – сказала подошедшая к ним Игуменья, – эти девять-десять дней и есть ваше путешествие к Другому Берегу. По крайней мере, начало пути. Ведь идти можно всю жизнь. Но идти не значит топать с рюкзаками за плечами. Нет. Теперь это лишнее. – Игуменья улыбнулась, – Отдыхайте, друзья, и не думайте ни о чем суетном и пустом. Путешествие потребует некоторых усилий, но эти усилия придут сами по себе, как желанные гости. Это как река, дайте ей течь. Дайте произойти всему, что должно произойти.
– Да, я, кажется, начинаю понимать, – задумчиво произнес Дмитрий и воскликнул, – Ну конечно же, путешествие к своему Истоку и есть путешествие к Другому Берегу! Как там, батюшка, Царство Небесное внутри вас есть.
Клен показал на Капитана:
– Если что неясно, он объяснит, держитесь все вместе.
В самом конце ужина стражи подарили Дмитрию и отцу Ивану по живоглазу. Вручала камни сама Игуменья. Сияющие, многогранные кристаллы, и по форме и по размерам напоминающие крупную каплю воды, были вставлены в изящную оправу, с двумя дужками на концах. К дужкам крепилась тонкая, почти незаметная веревка из приятного и очень упругого неизвестного материала.
– Эти камни живые, – сказала Игуменья. – Капитан дал им хорошее имя – Живоглаз. У этих камней есть еще свои, личные имена. Вы узнаете их, как только подружитесь с камнями. Прошу вас, друзья, оденьте их на кисть правой руки и не расставайтесь с ними. Это важно. У нас так мало времени. Камни помогут вам многое понять.
– У меня такой уже есть, – Капитан закатал рукав, на тыльной стороне кисти блестел очень красивый, с голубоватыми отливами камень.
Дмитрий заметил, что его Живоглаз сияет цветом, напоминающим фиолетовый; у отца Ивана камень пылает пурпурными всполохами, как будто внутри камня горит огонь. Когда прохладные грани камня коснулись тыльной стороны руки Дмитрия, он почувствовал странное спокойствие и едва уловимую внутреннюю тишину.
Пред сном они обсудили с Капитаном дар стражей.
– Инспиратор сильно недооценивает Живоглаз, – сказал им тогда Капитан. – Он думает: один единственный кристалл, пусть опасный и непредсказуемый; но один единственный. Инспиратор относится к камню как к редкому оккультному артефакту или забавной игрушке. Как-нибудь он обязательно его изучит, на досуге. А пока он попытается использовать Живоглаз в руках бедного отца Бориса как приманку. Пусть поп-эзотерик поиграет с камнем, естественно под бдительным присмотром слуг Инспиратора.
– Беда пришельцев в том, – продолжил Капитан, – что они сосредоточены на внешнем, социальном срезе человеческого общества, а не на глубинах души. Это их слабое место. Вот почему Инспиратор боится Золотого Веретена. Как же, новый невиданный источник энергии. В случае успешного внедрения возможны политические и экономические потрясения. Новая энергия, новые горизонты, кто его знает, как оно сложится. А вдруг люди обратятся к своим внутренним пространствам, вдруг деньги, страсти и страхи, на которых паразитируют пришельцы, утратят смысл.
– О, как Инспиратор недооценил Живоглаз! – воскликнул Капитан. – И в первую очередь то, что он живой, и как все живое – непредсказуемый. А ведь камень этот, как только привыкнет к нашему миру, начнет стремительно распространяться, делиться, распадаться. Как бы разлетаться на мелкие солнечные брызги… Не знаю, как правильно объяснить… Люди будут обнаруживать маленькие живоглазы в самых неожиданных местах. Но это не хаотичный процесс. Камень будет позволять себя найти лишь тем, кто должен его найти.
Повисло минутное молчание.
– И что, все это будет? – спросил Дмитрий.
– Обязательно, – с жаром сказал Капитан, – но только, конечно, в случае если Союз людей и стражей состоится.
Больше друзья о Живоглазе и Союзе не говорили. Они легли спать. И вот тут-то проявились удивительные свойства камня. Засыпая, Дмитрий ощутил необычное безмолвие и сосредоточенность; он мог отстраненно наблюдать за первыми, неуловимыми образами, предшествующими сновидению.
Образы растаяли, Дмитрий обнаружил себя в коридоре. Это был очень длинный коридор, похожий на офисный, если бы не высокий сводчатый потолок, в сумрачном готическом стиле.
Дмитрий дошел до конца коридора и уперся в дверь – самая обычная дверь, обшитая темным дерматином. Потянув вниз ручку, он толкнул дверь. Она открылась, за ней оказалось сумрачное пространство, освещенное тусклым, матовым светом. Дмитрий шагнул вперед и оказался в собственной комнате. Матовый свет исходил от работающего монитора.
Дмитрий огляделся. Комната точно его, но некоторые вещи расположены как-то немного по-другому. Он даже не мог точно сказать, что именно здесь не так. Зазвонил мобильный телефон. Звонил какой-то индуист. Дмитрий разговаривал с этим индуистом, как со старым знакомым. Разговор шел о практике сновидений, весьма странный разговор. Индуист советовал Дмитрию лечь на диван, полностью расслабиться и в момент близкий к засыпанию не забыть нарисовать в воображении коридор и дверь, дверь в сновидение.
Дмитрий лег на диван и тут же (даже не успел ничего вообразить) оказался на берегу реки, на набережной какого-то города. Дмитрий не спеша прогуливался по набережной, он был не один. Его попутчиком был сам Белодрев. Дмитрий его не видел, но точно знал, что это Белодрев. И еще он знал, что эта встреча с Белодревом у него не первая, вот тут, на этой самой набережной.
– Другой Берег, это то место, которое мы называем раем? – спросил его Дмитрий, продолжая прерванный в прошлый раз разговор.
– Пошли, – беззвучно ответил Белодрев, – и увидишь сам.
По реке, догоняя их, шла огромная прозрачная волна. Дмитрий и Белодрев прыгнули на эту волну и стремительно вознеслись вверх. Дальше начались совсем удивительные события, которых Дмитрий пока не мог понять и осмыслить. Белодрев что-то ему показывал, но что? Был ли это Другой Берег, или что-то другое?
Дмитрию смутно припоминались величественные шатры, парящие над белоснежными горами; и горы также парили в воздухе, не касаясь земли. И уже совсем смутно он помнил миры, лишенные горизонта, в которых светили величественные, незабываемые солнца, и самые удивительные, невозможные создания славили в этих мирах Творца.
И еще многое-многое видел Дмитрий, и ночь казалась ему бесконечной. Но она окончилась. За ней потекли другие, насыщенные бесконечностью дни и ночи. Это была самая радостная и легкая бесконечность, бесконечность, пролетающая как миг, и миг, длящийся как бесконечность. Все обычные измерения времени теряли свой смысл. Девять сказочных дней и ночей – до большого совета и всех сопутствующих ему событий – длились как долгие и счастливые девять лет. А девять мучительных лет одиночества и расставания со стражами и Холмом казались теперь не длиннее, чем девять ненастных дней. 

Дух дышит, где хочет
«Последнее редактирование: 19 Июль 2015, 21:34:24, Вадим Булычев»

« #56 : 03 Апрель 2015, 18:09:20 »
Вот и следующая глава созрела:

Шимасса из народа рамяусты


Сон оказался явью!
Краснокутовский поп на самом деле душил его своей страшной лапищей, а другой лапищей шарил вокруг него, искал Живоглаз. Шимасса плохо помнил, как очутился в другом конце здания. Он стоял, прислонившись головой к холодной стене, все внутри него кричало: Живоглаз! Живоглаз остался там! В норе с попом!
Шимасса осторожно двинулся назад, в подклеть. Лапы у него предательски тряслись, сердце бешено колотилось. Но в подклети стояла гробовая тишина, никого. Священник исчез… Живоглаз?!!
Он знал, знал прекрасно, что Живоглаза нет, отец Борис его забрал и ушел (иначе бы не ушел). И все равно он кинулся под топчан в отчаянной надежде – а вдруг, вдруг камень куда-то закатился, вдруг поп его так и не нашел.
 Нет, нет ничего, ничего нет!.. Шимасса шарил, шарил лапами по всему полу каморки, по углам, зачем-то полез в шкаф – метался по подклети как одержимый, наконец, упал на топчан и долго лежал без движений. Только беззвучно плакал:
– Бедный, бедный Шимасса, уа-а! Бедный, несчастный Шимасса, уа-а!.
Никогда еще Шимасса так не жалел себя:
Проклятая жизнь, проклятая судьба, проклятый народ – мысленно причитал он. – Но почему так?! За что?! Что я такого сделал?! Почему всё против меня?! Почему я не родился в хорошем месте, в хорошем народе, где всегда тепло, сыто и уютно. И где нет ужасных пришельцев и попов.
– Бедный, мертвый Шимасса. Да, теперь он мертвый, без своего сокровища, без Живоглаза. И теперь ему все равно. Он будет лежать здесь, пока не умрет, или пока пришельцы не заберут его в темное рабство. Ему все равно. Мертвый, мертвый Шимасса…
Он престал плакать и как будто окаменел. Словно и действительно умер. Мысли стали бессвязными. Кто-то еще продолжал рыдать внутри него протяжным воем с кошачьими интонациями: бедный, несчастный, мертвый… Но постепенно этот голос затихал. В голове носились обрывки мыслей. И вдруг, так ярко-ярко вспомнилась слегка приоткрытая дверь в сером тоннеле – ее он видел в чудном видении, которое подарил ему Живоглаз – через дверь льются солнечные лучи… и запах детства. 
Шимассе стало хорошо и спокойно, будто и не он рыдал только что. Он даже немного задремал, а проснулся с мыслью, что все не так уж и плохо. Теперь пришельцы, возможно, оставят его в покое. Камень-то у попа, пускай за ним и охотятся. 
Шимасса не спеша встал, потянулся и тут только почувствовал, насколько голоден. Он не ел с того самого дня, как украл камень. Пора высунуть нос из норы. Шимасса посмотрел в окно, принюхался. На дворе первые вечерние сумерки. Это хорошо. В сумерках Шимасса далеко видит, видит хорошо. И пришельцы в сумерках отчетливо видны – грязные, тяжелые тени, грузно порхающие или свисающие с ветвей деревьев.
Подождав еще немного, пока сумерки не сгустятся, он осторожно покинул брошенный детский садик. Став в глубокую тень, под козырек служебного входа, он замер, слился с сумерками, весь обратился в зрение и слух.
Пришельцев не было видно нигде. Он обошел все здание, просмотрел все деревья и закоулки – никого. Шимасса едва не завопил от восторга. Немного постояв, он скользнул едва уловимой тенью к ближайшему жилому дому. Удача была на его стороне. Никогда еще он не был таким смелым, дерзким и одновременно осторожным. То ли короткое общение с Живоглазом так его укрепило, то ли перенесенные страдания.
Он без труда своровал еду. Проник в следующий дом, также взял немного еды. И легко проскользнув мимо своих глупых сородичей, они ничего и не поняли, вернулся в садик. Весь следующий день и ночь он спал и ел. На следующую ночь совершил целое путешествие по селу, снова набрал еды.
Спустя несколько дней Шимасса предпринял еще одно путешествие. Он выбрал самое опасное направление: в сторону Кургана и Брамы. По этому пути он прибыл в село, когда бежал из плена, и больше никогда в эту сторону не ходил. И сейчас боялся идти; но в то же время словно что-то толкало его к походу, некая неведомая сила.
Шимасса дошел почти до конца улицы. Осмотрелся. Нырнул во двор ближайшего дома, прокрался в дом. И вдруг ощутил запах пришельцев. О, этот ужасный запах ни с чем не спутаешь. Так мог бы, наверное, пахнуть сырой, ржавый металл вперемешку с гниющей органикой где-нибудь на болоте.
Запах был не особенно сильным, значит, или пришельцы ушли, или их присутствие незначительно – какая-нибудь мелочь в единственном экземпляре, самое рядовое звено их дорна. Шимасса осторожно, почти не дыша, пробрался в комнату. Именно отсюда шел запах. В прежнее время он бы давно в ужасе унес из этого дома свои лапы. Он и сейчас боялся, очень боялся, но почему-то не бежал. Шимассу вело новое, незнакомое чувство, и оно было сильнее страха.
Пришелец был здесь: небольшая, темная, желеобразная масса склонилась над спящим человеческим ребенком, мальчиком лет шести-семи. Масса колыхалась, тускло вспыхивала трупными багровыми огоньками, она почти закрыла собой спящего. Там, где должна была быть предполагаемая голова чудовища, выходила тонкая гибкая трубочка и впивалась в грудную клетку ребенка, в самый центр, в солнечное сплетение. Пришелец не торопясь всасывал в себя жизненную силу своей жертвы. Ребенок выглядел болезненным, бледным, он беспокойно крутился, вздрагивал, не в силах прервать тяжелые сновидения.
Шимасса какие-то секунды смотрел на тварь, буквально пожирая ее глазами. И вдруг он резко прыгнул вперед, прыгнул прямо на пришельца, вцепился в него когтями, рванул. Тварь забилась, зашипела в его лапах как дырявый шланг и лопнула, оставив после себя кислое холодное облако. Шимасса долго глядел на свои лапы: он пытался понять, что с ним только что произошло? Как у него хватило решимости напасть на пришельца, как?!
Шимасса никогда ни на кого не нападал, он всегда прятался, всегда боялся, даже своих грубых и глупых родичей боялся. Что уж тут говорить о пришельцах. Весь смысл его существования можно было выразить тремя словами: украл, убежал, затаился. Вся жизнь Шимассы никогда не выходила за пределы его маленького, всегда боязливого, дрожащего мирка. Как и положено представителю его несчастного народа, всю жизнь он плакал и жаловался на судьбу…   И вдруг.
Откуда это безумие? Неужели ему стало так жалко человеческого детеныша? Вряд ли. В рабстве у пришельцев он и не такое видел. И ему даже в голову не приходило напасть на мучителей. Как раз, напротив, хотелось бежать, спрятаться, забиться в угол и там дрожать. И всегда при виде пришельцев хотелось бежать и прятаться. И вдруг! Такое!
Я схожу с ума, – подумал Шимасса. – Я становлюсь, становлюсь…– он напряг свои «библиотечные» мозги, подыскивая подходящее слово. И слово пришло к нему; странное, необычное слово. Слово не просто пришло, оно прозвучало где-то глубоко внутри, кто-то произнес его, прошептал далеким и таким близким голосом. Но это не был его собственный голос. Шимасса даже на миг испугался.
– Рамяусты, – медленно повторил он. – Я становлюсь, как… рамяусты… у-а-а, какое странное слово… рамяусты…
Шимасса повторил слово еще раз, запоминая, и ловко выскользнул из дома. До своего жилища добрался без приключений. Поев, он стал вспоминать, где мог услышать про рамяустов, кто это или что это?
После долгого размышления он пришел к неутешительным выводам – слово ему совершенно незнакомо. Ни в человеческих книгах он такое слово не встречал, ни в рассказах дедушки. И все же некоторое смутное чувство говорило Шимассе, что вспоминать надо именно рассказы дедушки. Но, собственно, что тут вспоминать? Рассказывал дедушка не так уж много, то, что и так общеизвестно. Почти каждый Серый, если совсем не одичал, знает:
Они беглецы, скитальцы, они почти не помнят свою историю, даже имя свое забыли! Несчастный народ, у-а-а! Известно только то, что в незапамятные времена они были хранителями какого-то очага. Люди их почитали. А потом у людей появилась другая религия, появились попы, и нормальная жизнь его народа закончилась. Дальше только страдания.
Связь между их бытием, очагом и людьми была разрушена, они стали не нужны и были обречены на изгнание. Оборванные, они голодали и скитались, у-а-а, бедные, несчастные. Им пришлось воровать. Они стали легкой добычей темных сил. Боязливые и всюду гонимые, бесцветные создания, несчастный народ… А вдруг, вдруг рамяусты и есть потерянное имя его народа?
Шимасса испуганно оглянулся, ему стало не по себе, даже в жар кинуло.
Но откуда мне знать, что это слово именно потерянное имя? Может, просто слово, обычное пустое слово… Нет, не просто, ничего не просто. Просто так такие слова не приходят. А он общался с чудесным камнем, мало ли что камень в нем разбудил. И он убил пришельца. До камня такое бы было невозможно.
– Ах, Живоглаз, как мне не хватает тебя, – вздохнул Шимасса. И вдруг понял, и удивился тому, как раньше столь очевидное не понимал: Живоглаз не принадлежит ни ему, ни попу, ни пришельцам. Живоглаз сам по себе: он никому не принадлежит и сам себя дарит, кому хочет.
Шимасса улыбнулся. И лег спать. Он был счастливый, сам не зная отчего. Последнее, о чем он подумал, засыпая, это о лесном народе. Говорят, у них очень длинная память, только они могут знать, что это за слово Шимасса нашел. А встретить лесных жителей можно у человека, у которого он украл Живоглаз. Они, лесные, называют его – Капитан. Шимасса сам видел их, и не раз, когда ход копал. Они страшные, но не так, как пришельцы. Пришельцы – тьма, лесной народ – свет, огонь. Огонь может быть страшен, но это не тьма. Шимасса больше не боится огонь.
Засыпая, он улыбался. Ему снилось, будто в его подклеть залетела звезда и упала прямо под кровать. Сон на этом оборвался. Он снова заснул. И снова во сне увидел, как в подклеть залетает звездочка и падает под кровать.
Шимасса проснулся и сразу полез под свой топчан. И там, в темноте, что-то блестело. Он аккуратно протянул дрожащую от волнения лапу, взял блестящий предмет. Это был Живоглаз!
Шимасса едва не завопил на все село от радости.
Живоглаз!!! Живоглаз вернулся к нему, но как?!
Шимасса подумал, что это осколок того Живоглаза: но нет, камень был ровной каплевидной формы, без единого скола. Это был полноценный кристалл, Живоглаз, только маленький.
Он долго водил лапами по камню, урчал от блаженства, привыкал к новорожденному Живоглазу, а Живоглаз привыкал к нему. Шимасса немного поблуждал среди оживших ярких воспоминаний из детства. Однако что-то его постоянно тревожило, он пытался мучительно вспомнить. И вот, стоя у приоткрытой двери и подставляя лапы чистому лунному свету с запахом детства, он вспомнил то странное слово, что нашел вчера – рамяусты.
Рамяусты – несколько раз повторил Шимасса и вдруг увидел странную картину. Прямо перед ним пылал огонь, необъятный огонь, огонь до самого неба – ровный, чистый, спокойный и очень яркий, как солнце в полдень. Вокруг огня сидели его далекие-далекие предки. Они были похожи на него, но величественнее, грациозней. Они напоминали застывшие, каменные статуи исполинских кошек.
Далекие предки неподвижно смотрели на пламя. И вдруг стали один за другим исчезать, соединяться с пламенем и белым чистым дымом уноситься к звездам. Дымчатые тела – догадался Шимасса. Вскоре не осталось никого, кроме одного существа, огромной женщины-кошки. Она повернула свое лицо к Шимассе, посмотрела прямо ему в сердце своими желтыми глазами.
– Помни, ты из народа рамяустов, – сказала она. И исчезла. Исчезло все.
Шимасса долго стоял, погрузившись в безмолвие. Потом очнулся: он знал, что делать. Он пойдет к дому Капитана, он будет ждать лесной народ, от которого исходит огонь. Шимасса больше не боится огонь. Если надо, он пойдет дальше: через страшную Браму, прямо на вершину Холма, туда, где живет лесной народ.

Дух дышит, где хочет
«Последнее редактирование: 09 Апрель 2015, 23:05:05, Вадим Булычев»

Еще одна глава:

Индуист



– А Родион наш уже на Донбассе. В украинской армии. Заметь, сам пошел, добровольно. – Индуист возвышается надо мной как молодое стройное дерево. И новость он произносит без эмоций, с бесконечной «деревянной отрешенностью».
– На Донбассе?! Еще и сам пошел, добровольцем?! – протянув руку, поворачиваю в свою сторону вентилятор, словно мне стало невыносимо душно от этой новости. Идиот – первое, что приходит в голову. Народ от военкоматовских повесток как от чумы бегает. А этот… помешанный на смерти.
– Вот, глянь, – Индуист поворачивает в мою сторону ноутбук. На экране фотография Родиона, он в натовском камуфляже, посреди лесополосы с тонкими и кривыми деревцами, рядом с ним стреляные гильзы (гильзы приличных размеров) – целая гора металла. Надпись под «фото»: «наш расчет поработал».
– Так это он… в артиллерии?
Индуист утвердительно кивает головой.
– Молодец, умничка! Прямо кастанедовский воин, – с ядовитой иронией говорю я. – Поливать дальнобойной артиллерией спальные районы Донецка… Нет, это в голове у меня не укладывается.
Индуист закрывает «окно» с фотографией. Появляется страничка Родиона в «фейсбуке».
– Почитай, что он тут пишет.
Читаю. «Дорогие мои, любимые, все получили…» Сообщение, видимо, волонтерам. Дальше идет благодарность за комплект носков, белья. Просьба достать какой-то прибор ночного видения, что-то еще достать. Ниже стихотворение от дочери любимому папочке, с общим смыслом – папа мой герой, победит всех врагов и вернется домой. А если папе станет грустно, я прилечу к нему. Тысячи поцелуев любимому папочке.
Фотографии дочек (их у Родиона, как выяснилось, две – и куда, идиот, полез, две дочери дома!) Еще ниже комментарии, довольно эмоциональные. Ахи, вздохи, «возвращайся невредимым», «наш герой», «наше солнышко»… И традиционное – «Слава Украине!» Какая-то экзальтированная дама с «ником» в виде трезубца в багровом пламени пишет: «Радичка, миленький, родненький, возвращайся, мы тебя любим…»
В общем, сплошная любовь. Как говорил лидер «Богородичного Центра» – я так вас всех люблю, что плачу и не могу остановиться… А действительно, если бы не «Слава Украине!», можно подумать, что Родион уехал не на войну, а вступил в какую-нибудь религиозную секту, наподобие «Богородичного Центра».
Я пробежал страничку до конца. Сплошная лирика. Такое впечатление, что человек отправился в увлекательный турпоход: «птички поют, сегодня встал и брился среди природы, отвык бриться обычной бритвой, порезался, долго текла кровь. На завтрак была гречка, привезенная волонтерами, тушенка… общаемся, все прекрасные ребята, кристально-чистые и честные, все патриоты – Слава Украине!..»
– Прочитал? – спрашивает Индуист. – Какие ассоциации.
– Не знаю, патетика сплошная. «Богородичный Центр» Береславского вспомнился.
 – А мне все это театр напоминает, спектакль. Вот за что я и люблю Родиона; за то, что он мне всякий раз своими выходками и позами напоминает: жизнь – театр, в которой мы все играем свои роли. Я, например, Индуиста, – Индуист весело засмеялся и хлопнул меня по плечу:
– Побудь минут десять-пятнадцать в одиночестве, я быстро.
Индуист уходит, у него с кем-то встреча.
«Жизнь есть театр». Вот только у Родиона слишком уж кровавый театр получается. Возможно, все эти лирические «ахи-вздохи» на его странице – подсознательное желание не замечать кровавые пятна на сцене войны? Только сколько уже этих пятен.
Когда я последний раз видел его, вот здесь, на этой самой кухне – помнится, был тогда потрясен горящим «беркутом» в центре Киева. Наивный! После массового сожжения «сепаров» в Одессе, горящий на майдане «беркут» показался мне невинной детской шалостью. И соратники Родиона радостно писали на своих страничках о «жаренных колорадах» и о том, как они героически победили «пророссийскую сволочь» в Одессе. А потом был расстрел людей в Мариуполе, «горловская мадонна»… столько всего было!
Открылись более ранние записи, на странице Родиона. Тут совсем другой стиль. И большинство текстов на украинском. А сообщения из зоны боевых действий в основном на русском. Интересная метаморфоза.
Вот, Родионушка пишет про антимайдановский митинг у нас в городе. Запись сделана за несколько дней до 9 Мая (как раз после сожжения людей в Одессе): «Я бы их («сепаров») давил колесами своей машины, лично! Слава Украине!..» Сколько пафосной ненависти! А теперь: «утром встал, птички поют… любимые мои, дорогие.» А рядом гильзы от гаубицы, залпы которой смертоносней, чем любые колеса машины… Странно устроен человек.
Я отодвинул ноутбук, встал, прошелся по кухне, посмотрел в окно на раскаленную пыльную улицу. На дворе середина лета, обычная для этого времени жара «за тридцать». Я прошел в комнату, вышел на балкон. Покурил. Вернулся обратно в комнату. Идти на кухню не хотелось. Комната с балконом выходили на западную часть дома, солнце еще не успело проникнуть сюда, поэтому здесь сохранялась относительная прохлада, в отличие от кухни.
 Я стоял и разглядывал плакаты с индуистскими богами – два плаката, напротив друг друга, в самом конце комнаты. На первом плакате был изображен синекожий, четырехрукий Вишну, творящий миры. Полубог возлежал в темно-синей пустоте Космоса. В одной руке он держал какой-то цветок, в другой – что-то похожее на жезл, в двух остальных руках – огромные раковины.
Из головы, или из сознания Вишну вылетали миры в виде бесчисленных непроницаемых шаров. Эти шары вызвали у меня ассоциацию с «пузырями сновидений». Термин, вычитанный на сайте «хакеров сновидения». А что, довольно точное определение – каждый сон, маленький пузырек осознания, миниатюрный мир со своим сюжетом и героями.
Другой плакат изображал Кришну. Угольно-черный Кришна играл на дудочке и пританцовывал. Больше на плакате ничего не было. Внезапно мне вспомнился день знакомства с Индуистом. Так ярко, живо! Он ведь тогда пришел к нам прямо из кришнаитского храма.
Было это в конце мая 93 года, на самом закате моей «рокерской» полосы жизни. Мы, разношерстная небольшая тусовка рокеров, обмывали наш записанный магнитофонный альбом (который, кстати, впоследствии пришлось переписывать заново). Дело было в одном просторном доме. Слово «коттедж» еще как-то не было распространено в обиходе, но это был именно коттедж – просторный двухэтажный дом с внушительной открытой террасой и декоративными античными колонами. Дом стоял на живописном берегу лимана, где спустя несколько лет и возникнет коттеджный поселок.
Какая-то юная «герла» предложила шикарный дом родителей (родители были где-то в отъезде) под презентацию (так называлась наша пьянка) магнитоальбома. Мы сидели на террасе, курили – все были изрядно пьяны. И вдруг, словно приведение, мираж, появляется высокий и худой человек, бритый наголо, с огромными бусами на шее и такими же огромными темными глазами. Он молча ставит среди нас тарелку с какими-то булочками и экзотическими шариками (они оказались из риса) и молча садится. Неловкая пауза. Некто пытается закусить шариками водку, ему говорят, что этого делать нельзя: какая-то священная пища. Кто-то добавляет, что еда индийская вся сладкая и под водку точно не пойдет.
Странный гость упорно молчит. Появляется хозяйка роскошного дома. Забрав у нас тарелку с «белыми шариками», она представляет нам гостя. Мол, это Руслан из индуистского храма. Ну, то есть, индуист. Так я впервые увидел Индуиста…
Сразу за плакатами с индуистскими богами растут два роскошных дерева – лимонное и пальма из семейства драцены. Деревья высокие, ухоженные: лимонное – раскидистое, коренастое, основательное такое дерево. Драцена напротив: тонкая, изящная с грациозно изогнутым, как бы в танце, стволом. У деревьев есть имена, они друзья и помощники хозяина квартиры. Индуист любит деревья. Но об этом я узнал много позже нашего знакомства.
Я перевел взгляд дальше. Сразу за «танцующей» драценой стоит небольшой невзрачный шкафчик, забитый эзотерической литературой, в основном посвященной теме медитации… «Медитация». С этим словом связана моя следующая встреча с Индуистом.
Прошло года полтора с той самой «презентации». Мои «эзотерические поиски и эксперименты» пребывали в самой активной фазе. Я уже общался с Хоббитом. В один из дней мы посетили с ним некого Руслана, большого практика буддийской медитации (со слов Хоббита). «Большим практиком» оказался Индуист.       
Я узнал его сразу. По выразительным большим глазам и росту. Теперь у него на голове была обычная прическа, исчезли деревянные бусы вокруг шеи. Индуист выглядел как самый «нормальный» человек. Разве только рубашка на нем была чересчур яркая, «неформальная», как бы сшитая из множества пестрых лоскутков.
Индуист. Это кличка тогда же прилипла к нему намертво, как второе имя. Как ко мне в свое время прилипла кличка – поэт. И хоть я давным-давно не рифмую строчки, все равно, мои самые старые знакомые зовут меня по-прежнему – Поэт. Руслан не был против того, чтобы стать Индуистом. Но предупредил, что сейчас его интересует больше буддизм.
Мы сели общаться, и тут меня ждало жестокое разочарование. Руслан-Индуист оказался скучнейшим человеком. Ни одной своей мысли, ни капли личного опыта – о каком-то творчестве я вообще не говорю. Он читал нам конспекты – сплошные цитаты всевозможных гуру; как своих, местных, так и заморских. Ничего своего! Я был сильно разочарован. И это «мастер медитации»!
Индуист показался мне тогда и чрезвычайно черствым, сухим человеком, как все «книжники-фарисеи». У меня, буквально после нашей встречи, возникли проблемы в личной жизни, пришлось срочно искать место для ночлега. Индуист жил один, в однокомнатной квартире, остановиться у него на ночь был самый приемлемый вариант для меня. Мы опять пришли с Хоббитом. Но он наотрез отказался впустить нас к себе домой. Мол, у него медитационная практика. А мы все не так заряжены, «энергетически фоним». Помню, даже Хоббит удивился такой черствости.
После этого я не видел Индуиста больше десяти лет. И опять меня привел к нему Хоббит. Индуист жил уже совсем в другом месте (в котором живет и сейчас). Снова это была однокомнатная квартира, и в ней он проживал сам, один. Индуист встретил нас с распростертыми объятьями, он радовался нам, как ребенок. Я отметил, про себя, что он почти не изменился, так же высок и худощав – лицо, правда, чуть красноватое и припухшее, как бывает со сна, но на лице нет ни малейших признаков увядания или морщин.
Мы прошли на кухню, только тут я обратил внимание, что Руслан немного пьян. И точно, едва мы сели, как он извлек из холодильника начатую бутылку водки и закуску. «Мастер медитации» пьет – это казалось невозможным.
Поначалу общение было несколько сумбурным, бестолковым, пока не ушел Хоббит. После его ухода мы взяли еще одну бутылку, и я остался у Индуиста на ночь, по его просьбе. Впервые я полноценно пообщался с Русланом. Передо мной сидел нормальный, живой человек, а не ходячий цитатник всевозможных гуру. Помню, я еще с иронией подумал о том, что водка, оказывается, не только человека в свинью может превратить, но и наоборот – из «ходячего цитатника» сделать человека.
Индуист рассказал мне, что еще в прошлом году он зашел в полный тупик со своими духовными практиками, а полгода назад у него пошло прахом все – все, чем он жил и верил, все отнялось! И такая пустота, такая тоска! Он думал, что сойдет с ума, он в самом прямом смысле сидел и выл на своей кухне. Так он потянулся к бутылке. Алкоголь смягчил боль и дал возможность выговориться, выплеснуть из себя то, что копилось много лет. Индуист начал общаться с обычными людьми, общаться с жадностью, без разбора.
В тот вечер я многое узнал о прошлой жизни Руслана. В детстве он был слишком инфантильным, замкнутым ребенком. И в то же время очень эмоциональным и впечатлительным. С детства он очень любит природу, особенно деревья. В юности хипповал, фанател с группы «The Doors» – мог целыми днями лежать и слушать ее записи.
В самом начале 90-х он увидел идущих по улице и танцующих кришнаитов. Тогда они были на пике популярности в нашем городе. Экзотический вид кришнаитов поразил впечатлительного Руслана. Так он оказался в храме. Дальше было погружение в богатейший многогранный индуистский пантеон. Потом буддизм…
Индуист стремительно пьянел, речь его становилась все более непонятной. Он поминал темную энергию Шакти, сыпал незнакомыми мне терминами; сказал, что теперь понимает происшедшее с ним. Боги дают ему новую роль на сцене вселенского театра. Он должен научиться быть живым, научиться деятельной любви к людям. Да, он понимает, что потратил столько лет зря, погружаясь в буддизм. В буддизме мало движения, любви, жизни.
Речь Индуиста стала совсем бессвязной. Внезапно он вскочил и тут же повалился на одно колено:
 – О мать Кали! – закричал он и воздел руки к мутному потолку кухни. – О мать Кали! что со мной происходит, что ты со мной делаешь?!
Индуист едва не завалился на бок, он был «готов». Я приподнял его и помог дойти до кровати. «О мать Кали» – долго стояло у меня в ушах…
Да вот же она, Кали – плакат посреди комнаты, за лимонным деревом. Тройной образ богини. Верхний образ – Кали стоит на облаке: шестирукая, светлая, в светлом платье, рыжеволосая, в сопровождении льва. В руках богиня держит трезубец, нечто похожее на диск (он прямо вращается у нее на пальце), кувшин, раковину и нечто отдаленно напоминающее костяной нож. Ниже она же, но уже в традиционно индийском одеянии и с двумя руками восседает на большом красном цветке. Самый нижний образ наиболее знакомый и узнаваемый западному человеку. Ужасная «демоница» с высунутым красным языком, четырехрукая, (в одной руке отрубленная голова какого-то демона), танцует свой безумный танец смерти и разрушения.
Мои церковные знакомые, когда им надо «практическим примером и без лишней философии» подчеркнуть демонизм и идолопоклонство индуизма, как правило, приводят двух божеств – Кали и Ганешу (бога с головой слона, сидящего на «священной крысе»). Ну, и неизбежно вспоминается «вечный» Индиан Джонс с «Храмом судьбы», в котором жестокая индийская секта тугов (душителей) приносит жертвы ужасной Кали. И жрец богини, с безумными глазами кричит - «Кали ма».
Когда Индуист выкликнул имя Кали, я, естественно, подумал, что он доигрался со своими духовными экспериментами. Печальный конец, но всему есть предел. Одно дело медитация, другое - поклонение этой… А кому, «этой»? Кто она, что я о ней знаю?
Мы стали часто видеться с Индуистом. Однажды Руслан попросил меня что-нибудь рассказать о христианстве, выяснилось, что он совершенно ничего о нем не знает! Итогом моего «миссионерского просветительства» стало то, что из всего христианского пантеона Индуист усвоил только культ Богоматери. И даже выучил молитвенное обращение к ней: «Богородице, Дево, радуйся», которое с удовольствием читал. Культ Богоматери в сознании Руслана переплелся с причудливым индуистским пантеоном и неведомым мне образом связался с Кали. О, слышали бы мои православные знакомые наши разговоры на эту тему с Индуистом.
Прошел год, может, чуть больше, Индуист прикладывался к бутылке все чаще. Мы виделись все реже, во многом по причине того, что рядом с ним теперь было небезопасно находиться. Вокруг Индуиста закрутилась какая-то дьявольская карусель, но сам он был будто храним свыше. В него чуть ли не в упор стрелял из травматического пистолета человек, приехавший к его соседу, и не попал. Его ни с того ни с сего арестовывал целый взвод ОМОН-а, но вскоре отпускали, без каких либо объяснений. Несколько раз его грабили, но самые ценные вещи (это ноутбук, больше брать нечего) оставались.
Вскоре Индуист пропал. Полгода о нем не было ни слуху ни духу, но когда я увидел его вновь, это был совершенно другой человек. Ровный и спокойный, эмоционально невозмутимый и доброжелательный. Он напрочь завязал со своими пьянками, возобновил некоторые свои практики, но без прежнего фанатизма и фарисейства. Добавилось и кое-что новое, например, интерес к осознанным сновидениям, в которых он достиг кое-каких успехов. О том, что сделало его другим человеком, Индуист особенно не распространяется. Говорит только, что очнулся где-то в чистом поле, в совершенно незнакомом месте и тут все увидел и понял.
Кто или что помогло Индуисту выйти из смертельного тупика жизни? Может, алкоголь, изменив химический состав организма, смог толкнуть сознание в нужную сторону (счастливый случай из ста), а может, его вела богиня Кали? Но смотря на своего «воскресшего друга» я часто вспоминаю известную фразу: все, что нас не убивает, то нас делает сильней. И еще вспоминаю про Дух, который дышит там, где хочет.


Дух дышит, где хочет
«Последнее редактирование: 07 Июнь 2015, 23:28:11, КАРР»

« #58 : 04 Август 2015, 18:50:14 »
Неслышно сшиблись тучи вдалеке –
 Полнеба откололо, разметало,
 И молния, ударив по реке,
 Как раскалённый бич, до дна достала.

 Последний луч край света отогнул,
 Смотрел с весёлым, молодым задором,
 Как вырастал вселенский жаркий гул
 И громом обрывался сверху в город.

 Вдоль парков, переулков, переправ
 Река вскипала и теряла силу,
 И тучи, в свете огненных оправ,
 По небу раскалённому носило…

 Языческих богов, какие есть,
 Хотелось перечислить по порядку,
 Молитвы сумасшедшие прочесть
 И нотами грозу вписать в тетрадку.

Лариса Патракова


Насколько же точно передано настроение первых глав второй книги "Капитан Брамы"! Особенно первой главы! Нет слов...
Если автор позволит, попробую вставить это грозовое стихотворение или эпиграфом, или непосредственно в главу.


Дух дышит, где хочет
«Последнее редактирование: 05 Август 2015, 03:25:35, КАРР»

« #59 : 27 Август 2015, 18:55:52 »
И еще одна глава (не последняя, надеюсь):

Двери


Коридор легко возник в воображении: две стены, до середины покрашенные синей краской, выше – беленые. У стен появились двери – самые обычные двери, обшитые темным дерматином. Под ногами оказалась ковровая дорожка розово-красного цвета, местами затертая ногами до желтых дыр. Появился потолок: высокий, сводчатый, как в церкви. Под потолком загорелись современные матовые плафоны с неоновыми лампами дневного света. Коридор заканчивался тупиковой стеной. Там, в этой стене, была моя заветная Дверь…
Следуя совету Индуиста, ничего специально не обдумывал. Наугад, спонтанно, я кидал краски воображения. Я творил без всякого замысла; за исключением общей схемы, следуя которой надо создать коридор с дверьми, а в конце коридора должна быть одна особая Дверь. Дверь в Иное. Для меня – в мир осознанных творческих сновидений. Индуист клялся всеми богами – это лучший из известных ему методов для людей творческих.
Тема с коридором и Дверью понравилась мне сразу. Она напомнила мне мое старое переживание «внутренних дверей», которое случилось со мной почти двадцать лет назад на даче у одного моего хорошего знакомого. Тогда мы усиленно занимались всякими эзотерическими практиками, расширяли сознание.
…Я не спеша шел к своей Двери, вглядываясь по дороге в детали коридора, которые тут же возникали почти без моего участия, но в моем воображении! Вот тут красочка чуть отстала, о, один плафон не горит; а вот ближе к Двери и плафоны горят и краска идеально лежит и ковровая дорожка почти незатертая… Детали так же требовалось запомнить. И желательно, их больше не менять. Ослабляет практику, как сказал Индуист.
Вот она моя Дверь, обшивка на ней идеально черная, без единого пятнышка. Изящная дверная ручка, слишком тонкая для такой массивной двери. Медленно тяну ее вниз. Дверь легко открывается. За Дверью густая, свинцовая, почти осязаемая тьма. Сделай шаг – и растворишься в ней. Вспомнилась виденная где-то и когда-то философская картинка, в которой человек, дошедший до пределов Вселенной, просовывал правую руку за ее пределы, рука бесследно исчезала в небытии.
На этом воспоминании моя мысль опасно скользнула прочь, зацепилась за похожие размышления и… вскоре я спал обычным сном. Так закончилась моя первая попытка творчески сновидеть. За ней было много других попыток. Я натренировал себя легко и без особого усилия представлять коридор и Дверь. Но результата так все и не было. Темнота за Дверью молчала.
Ответ пришел спустя несколько месяцев, в первых числах октября. В этот раз я сделал несколько шагов за Дверь. И оказался посреди темно-серого пространства, пронизанного светло-серыми, с синеватым отливом полосами. Полос были тысячи. Они напоминали помехи на экране старого телевизора, если наблюдать эти помехи изнутри экрана. Аналогия, конечно, весьма отдаленная, но больше сравнить не с чем.
Какое-то время я находился в полной неподвижности, а затем сделал еще несколько шагов. Под ногами появилась ровная, удобная дорожка. И вдруг, без всяких переходов, я оказался посреди поля. Вокруг меня колыхались редкие, полузасохшие стебли кукурузы. Над головой было синее небо, с небольшими облаками. Дул легкий теплый ветер. Я чувствовал его, но как-то необычно, не так как в дневном мире. Возникла смутная мысль, что пейзаж вокруг меня – декорация, матрица. И в то же время все очень реально.
Я двинулся вперед, держа курс на отдаленную лесополосу. Метров через сто поле кончилось. Под ногами была проселочная дорога. Дорога шла к лесополосе – лесополоса оказалась значительно ближе, чем виделось мне с поля.
Внезапно я понял, что нахожусь в очень ярком сновидении и осознаю это. С осознанием пришло понимание того, что надо делать: надо идти к Браме. И идти надо в сторону лесополосы.
По пути я не переставал удивляться реалистичности сновидения. Земля была теплой, сухой, абсолютно настоящей! Сорванная травинка имела яркий зеленый цвет (может быть, слишком яркий) и издавала горьковатый запах. Вот и лесополоса. За лесополосой – грунтовая дорога. Я уже знал, куда она ведет. И знал, что увижу по ту сторону дороги. Да, там была Брама.
Брама напоминала большой курган с очень пологими боками. От дороги она оказалась дальше, чем описывалось мной в первой книге о «Капитане». Я прошел еще немного по «грунтовке», пока не обнаружил тропинку, ведущую прямо к холму. Свернул на тропинку. На полпути к Браме оглянулся, пытаясь увидеть Красный Кут. Вокруг меня расстилался неподвижный ковер из жесткой и низкорослой степной травы. В той стороне, где должно быть село, колыхалась неясная туманная дымка, словно граница моего сновидения.
Меня поразило полное безлюдье вокруг. Странно – подумал я. Такой удивительный холм, как Брама, должен же привлекать хотя бы мальчишек. Или местные настолько привыкли не замечать Браму?
Подумав об этом, я едва не врезался в столб. Телеграфный столб причудливо скучал в полном сюрреалистическом одиночестве. Столб был очень старый, он напоминал перевернутую, слегка завалившуюся набок огромную букву «У». Тропинка как раз проходила между расставленными «ногами» столба, как через ворота. Возможно, странный столб и был воротами в аномальную зону.
И не только воротами. В месте, где у столба расходились опоры-«ноги», я увидел плакат, с рисунком черепа и перекрещенных костей. Под черепом – хорошо видимая надпись: «стоп, запретная зона!» Значит, столб еще и охраняет Браму от посторонних глаз. Остается неясным вопрос: кто поставил его сюда? Стражи вроде столбов не ставят. Тогда кто? Капитан?
Решив выяснить этот вопрос позже, после пробуждения, я двинулся к Браме дальше. Нельзя терять ни секунды. Осознанность в сновидения может в любой момент покинуть меня, и тогда все перейдет в обычный мутный неуправляемый сон. А я еще должен встретить Капитана, или кого-нибудь из стражей.
Небольшое поле перед Брамой оказалось перепаханным, будто на нем испытывали танки. Но никакого следа от вагончиков или строительной техники не было. Я подошел к самой Браме. Возле нее тихо покачивался двухметровый неприглядный сухостой. Тропинка шла через него и упиралась в проход в холме.
Проход оказался не совсем таким, как я его описывал. Собственно, вместо него была какая-то узкая щель, в которую человек средней комплекции может протиснуться разве что бочком. Вдобавок, щель не доходила до верха холма. Вершина Брамы нависала над щелью подобно куполу. Наконец, стены щели, как и вся передняя часть холма, перед которой я стоял, были из сыпучей песчаной почвы. Кое-где виднелись обвалы. Понятно, почему Брама так мало интересует народ. Кто отважится лезть в этот опасный проход. Только настоящий сумасшедший, типа Капитана.
Вспомнив Капитана, пожелал его видеть. Громко и раздельно я произнес свое желание. Какое-то время (мне оно показалось очень долгим) ничего не происходило. Я чувствовал, что начинаю терять осознанность. И тут раздался крик чайки. Этим криком меня затянуло в другой сон, который воспринимался уже менее ярко и реалистично.
Я оказался в необычном коридоре, с текущими, переливающимися стенами, как бы из водянистого тумана, пронизанного солнечными лучами. Очень скоро стены коридора утратили свою призрачную текучесть, а я окончательно утратил остатки осознанности, включившись в сновидение. Теперь у коридора были твердые стены, пол, потолок – правда, из странного малопонятного материала. Вдоль стен висели (или стояли?) какие-то предметы (или что-то другое?). Понять, что это, я так и не смог.
Коридор заканчивался открытой дверью, через которую лился яркий свет. Слышались очень мелодичные, певучие голоса. Я стоял, заворожено слушая голоса, но не понимал ничего. Наконец, из пятна света показалась высокая, худощавая человеческая фигура. И подошла ко мне. Человек, подошедший ко мне, буквально, лучился радостью. Во сне я знал, что этого человека называют Капитан, но не мог вспомнить, почему именно Капитан. Потеряв осознанный сон, я напрочь потерял память. И покорно следовал сюжету сновидения. 
Капитан радостно всплеснул руками:
– Дима, и ты пришел посмотреть на серого, которого наш Отшельник подобрал? Удивительное существо, герой. По сравнению со своими собратьями необычайно проницателен. Можно даже сказать – просветленный. Вспомнил, как их племя в древности называлось. Да, и главное, именно этот расторопный парень у нас Живоглаз умыкнул тогда.
Капитан весело засмеялся.
– Да, уже слышал об этом, – ответило мое сновидческое «я». – Со мной еще отец Иван… Кстати, где он? На входе, что ли, затерялся. Пойду, гляну.
Я повернулся и пошел. Коридор круто поворачивал. За поворотом я столкнулся со странным существом, которое испуганно присело (я и сам немного испугался). Это была очень большая кошка с получеловеческим лицом. Размерами, наверное, с добрую рысь. У существа были кошачьи по форме, но совершенно человеческие по выражению глаза. Большой, приплюснутый нос и длинный тонкий рот (совсем уже человеческий) с рядом острых кошачьих зубов.
Зубы я увидел потому, что существо мне приветливо улыбнулось. Затем показало лапой на себя и что-то прошипело. Я не понял ничего. Растерянно пожав плечами, хотел было пройти мимо. И тут услышал, как существо еще раз прошипело-промурлыкало: «Я Шимасса».
Шимасса! Это слово ударило меня словно молния. Внезапно я все вспомнил: вспомнил, что нахожусь в сновидении, вспомнил, что хотел видеть Капитана и видел его, но не понял. Вспомнил, кто такой Шимасса. Воспоминание было подобно яркой вспышке света в голове.
– Шимасса! – крикнул я и тут же проснулся.     


Дух дышит, где хочет
«Последнее редактирование: 27 Август 2015, 20:48:52, КАРР»

« #60 : 04 Октябрь 2015, 19:56:17 »
История продолжается. Следующая глава:

Шимасса – друг Живоглаза


Шимасса решил – пора! Пора идти к дому Капитана. Немедленно! Этим же вечером или ночью! Он больше не может ждать.
Сгустились вечерние сумерки. Шимасса поужинал и стал не спеша собираться к дому Капитана. Складывая свою сумочку, он поймал себя на мысли, что думает о чем угодно, только не о предстоящей встрече с Капитаном и лесным народом. Решимость не оставила его. Но он совершенно не представлял себе, как подойдет к стражам, сияющим и гордым, что скажет им, захотят ли его слушать? А если захотят, как он расскажет страшным, огненным существам о том, что он вор? Не испепелят ли они его после этого?
– Да пребудут со мной мои славные предки рамяусты, – сказал сам себе Шимасса и посмотрел в окно (за окном окончательно стемнело). – А там пусть как будет, так и будет. Может, встреча не состоится вовсе?.. Нет! Скорее всего, встреча состоится. Хотя бы потому, что стены, пол, потолок – все говорит о том, что он сюда больше не вернется. Шимасса чувствует сердцем, что больше в эту нору не вернется!
Он взял свою сумочку и бережно положил завернутый в тряпочку Живоглаз. Постоял, подумал и положил еще несколько безделушек, что были ему дороги. А в другой отсек сумки он положил пару яблок и горсть грецких орехов – все, что оставалось от запасов. Ну вот, теперь он готов идти в неведомое.
Шимасса осторожно выскользнул из здания. И долго стоял возле служебного входа, под козырьком. Пришельцев не было, а он все стоял. И снова это чувство, что он сюда больше не вернется. «Что же, Шимасса поменял много мест обитания. Уйдет и отсюда.» Он сделал несколько резких движений задними лапами, словно заметая следы своего прошлого. И не оглядываясь, прыгнул во тьму.
Здание, в котором находилась краснокутовская церковь, стояло немного на отшибе, на пустыре. В юго-восточном направлении пустырь упирался в очень старые, корявые деревья, за которыми пряталось двухэтажное сельское общежитие.
За общежитием был перекресток улиц – центральная «пуповина» села. Если двигаться дальше, в этом же направлении, будет опять пустырь – просторная луговая низина. За ней, небольшая улочка, состоящая всего из четырех хат. Улочка примыкает к основной дороге в том месте, где эта дорога, идущая от сельсовета и общежития, делает крутой поворот и уходит к берегу моря. Дальше есть еще одна большая улица, последняя улица Красного Кута. Но в этом месте домов больше нет.
Шимасса выбрал именно это направление. К дому Капитана есть гораздо более короткий путь, напрямик. Но рамяуст решил сделать круг, заметая следы – так, на всякий случай. К тому же в юго-восточном направлении одни пустыри, что его полностью устраивает. Только одно место небезопасно – центральный сельский перекресток.
Шимасса какое-то время лежал в кустах, у общежития: принюхиваясь, прислушиваясь. Пришельцев не было видно нигде. Людей тоже. Только один раз проехала через перекресток человеческая машина, издающая резкий запах бензина. Потом мелькнули две призрачные, согнутые фигурки его собратьев. Они крались в сторону сельсовета. За сельсоветом расположен проулок с самыми богатыми домами в селе. Там есть чем поживиться рамяустам.
Больше никого не было. Шимасса быстро перебежал перекресток. Через пару минут он оказался у крайнего дома, на небольшой улочке. Этот дом давно был необитаем и частично разобран. Шимасса слышал от здешних рамяустов, что здесь десять лет назад жил поп со своим старостой. Потом они пропали. Дом долго стоял заколоченный. Пока его не стали потихоньку разбирать местные.
Шимасса аккуратно обошел улочку сзади. Перед ним расстилался пустырь, заросший низкорослым, колючим кустарником. Он осторожно прошел через кусты, по едва заметному ходу и очутился на тропинке. Тропинка вела к дому Капитана. Она подходила к его двору со стороны сада, что рамяуста особенно устраивало. Сбоку, перед садом, должна быть канава, которую он углубил, а потом от нее прокопал лаз в сад, чтобы украсть Живоглаз.
Сам лаз давно, наверное, зарыли. Но канава должна сохраниться, какой смысл ее закапывать? И если она цела – лучшего наблюдательного пункта не найти. Он в нее заляжет и будет ждать лесной народ.
До дома Капитана оставалось каких-то метров сто. Кошачьи глаза рамяуста отчетливо видели сад, торчащую из-за деревьев крышу дома, макушку пристройки. Шимасса  остановился под большим и раскидистым одиноким тополем. Остановился, чтобы оглядеться и вдруг похолодел от ужаса, отчетливо ощутив кислый металлический запах, который шел откуда-то сверху. Он медленно поднял голову: над ним, на ветвях дерева висели серые, кожаные мешки, величиной с небольшую боксерскую грушу. Их было очень много.
Шимасса знал, что такую форму принимают рядовые дорн, когда находятся в состоянии полусна (если, конечно, это сон и они вообще спят). Тем не менее, в такой форме бдительность пришельцев резко притупляется. Это его и спасло от обнаружения.
Рамяуст быстро нырнул в сухую колючую траву за тропинкой. Прижался к земле, отчаянно борясь с собственным страхом. Больше всего ему хотелось тихо отползти в сторону и бежать, бежать отсюда прочь, бежать в нору. Закрыться там и больше никогда из норы не выползать. Он дрожал от ужаса, но почему-то упорно полз вперед, к канаве, а не обратно, в нору. Как и два дня назад, когда он убил пришельца, с ним творилось что-то невероятное. Шимасса не узнавал самого себя. Он все-таки дополз до спасительной канавы, рухнул в нее и долго переводил дух.
Эти дорн спят, но тут могут быть и другие. Могут быть их начальники, а они никогда не спят. Но зачем они здесь? Что-то затевается? Что?.. Шимасса терялся в догадках. До его ушей долетел гул человеческой машины. Гул приближался. Показался свет фар. Машина подъехала к дому Капитана с противоположной от сада и канавы, где залег Шимасса, стороны. Со стороны, где у Капитана пристройка.
Машина заглушила мотор и погасила фары. Какое-то время стояла полная тишина, потом хлопнули автомобильные дверцы, послышались приглушенные, нетвердые голоса. Шимасса вжался в землю, но продолжал напряженно наблюдать. Над его головой с тихим шипением заскользили рваные грязные тени пришельцев. Пришельцы летели в сторону пристройки.
От страха Шимасса перестал дышать, ему хотелось превратиться в камень. Пришельцы накручивали круги вокруг дома и сада Капитана. И почему-то не замечали бедного, оцепеневшего рамяуста, распластавшегося на дне небольшой канавы.
Внезапно все стихло – безумное кружение дорн, стихли пьяные голоса людей. Человеческая машина завела двигатель и быстро уехала прочь. Шимасса вздохнул облегченно, приподнял голову и вдруг увидел красные отблески со стороны пристройки. Это был огонь. Первое мгновение он даже обрадовался огню, ему вспомнилось его последнее видение предков у космического пламени. Но очень скоро Шимасса понял – это плохой огонь, злой огонь, это пожар. 
Пристройка горела быстро. Уже через несколько минут вся деревянная конструкция превратилась в один огромный пылающий факел. Шимасса беспокойно метался по дну канавы. Он не знал, что делать – бежать отсюда в нору, бежать звать на помощь, но кого? Или бежать к дому Капитана, но чем он может помочь? И тут он опять вспомнил о том большом космическом огне из своего видения. И он взмолился этому огню. Странная это была молитва, первая молитва в жизни рамяуста. Молитва о том, чтобы большой и добрый Огонь потушил злой огонь. 
Шимасса молился, а над ним стремительно темнело небо. С почерневшего неба вылетела ярчайшая молния. Она распростерлась прямо над его головой, как ветвь исполинского дерева. Рамяуст даже не успел испугаться. С рваным треском над ним разорвалось небо. Больше он ничего не помнил.

***

Шимасса медленно открыл глаза. И увидел белую, ровную гладь облака. Мягкие (почти лунные) лучи солнца пронизывали молочный туман. Появилось лицо. Оно смотрело на него сверху, прямо из облака, и улыбалось. Это было лицо его собрата – рамяуста. Шимасса совсем не удивился. Он понял, что умер, что находится в своем дымчатом теле, и кто-то из предков его встречает.
Предок сказал какое-то слово. Кажется, «рассаут». А потом аккуратно приподнял Шимассу. И сразу исчезло облако. Появилась причудливая просторная комната прямоугольной формы. Они сидели в ее задней части. Недалеко пылал камин. Огонь был очень добрый и уютный.
Предок еще раз показал на себя и раздельно произнес:
– Я, Рассаут… Как ты себя чувствуешь?
Шимасса пожал плечами, осмотрел себя. Странно, – подумал он, – ощущения совершенно настоящие: голова чуть побаливает, небольшая тяжесть в лапах. Неужели все это может быть в дымчатом теле?
– Не знаю, – ответил Шимасса, – я же умер, там, внизу, – он неопределенно махнул лапой.
Вместо ответа Рассаут засмеялся. Смех у него был тихий и совершенно беззлобный.
– Нет, ты не умер, – сказал он. – Тебя забрал Огненный дед. Ты потерял сознание. И он тебя сюда принес.
– Огненный дед! Кто это? И... – Шимасса с беспокойством ощупал себя. Только сейчас он понял, что с ним нет его сумочки.
– Не волнуйся, – сказал Рассаут, поняв его движение. – Твоя сумочка и все что в ней в целости и сохранности. Это все у деда. Он тебе вернет, когда поговорит с тобой. Он скоро будет. Можешь называть его как я – дед. Его еще Отшельник называют. У него много имен. Он очень давно живет. Но ты не бойся. Он только с виду страшный, а так – добрый… Да. Как голова, болит?
– Немного.
– Тебе лучше еще поспать. На вот, выпей.
Рассаут что-то ловко налил из кувшинчика в небольшую пиалу и передал Шимассе. Жидкость напоминала родниковую воду и пахла как родниковая вода. Но когда он ее выпил, то почувствовал небольшую горечь. Тут же напала сонливость. Засыпая, Шимасса подумал, что забыл у собрата спросить, где он, собственно, находится.
Когда Шимасса опять пробудился, то увидел сидящего в кресле огромного старика. Пышная огненная копна волос на голове старика пылала самым настоящим огнем, глаза метали молнии. Шимасса испугался, задрожал. Повернувшись, он увидел, что Рассаут как ни в чем не бывало спит у камина, свернувшись клубком, словно кот.
– Ну-ну, – сказал старик, – не трясись, я тебя не съем.
Он пересел в другое кресло, стоящее в тени. Огонь над его головой пропал. Глаза перестали метать молнии, они стали мягкими, томными, как у разомлевшего кота.
– Подойди ко мне, Шимасса, – тихо сказал старик, – мне нужно с тобой поговорить.
Шимасса повиновался. 
– Как ты себя чувствуешь?
– Хор-хорошо, – голос Шимассы предательски дрогнул.
– Ты не должен меня бояться, – повторил старик. – Можешь называть меня… дед. Или, если тебе так нравятся титулы: Огненный дед. Ты уже знаешь Рассаута. Он десять лет у меня живет. Было бы плохо, давно сбежал.
Отшельник засмеялся. Достал из кармана платок, развернул. В платке был Живоглаз из сумки Шимассы. 
– Откуда это у тебя?
Шимасса опять задрожал и бессильно опустился на маленький стульчик. Он молчал, слова будто застряли в горле. 
– Ну-ну, – сказал Отшельник и потрепал его за ухом. – Я не собираюсь у тебя забирать твой камень. Но сам посуди, Живоглазы просто так на земле не валяются. Ты мне должен все рассказать. Это очень важно, понимаешь?
Шимасса сдавленно кивнул. Мысли путались в его голове. Страх перед загадочным стариком (еще более загадочно этот старик пах, такой запах бывает в воздухе, перед сильной грозой) мешался с обидой на этого же старика, в руках у которого его камень, его Живоглаз. А он, рамяуст, ничего не может сделать. Отшельник пристально посмотрел на Шимассу, пронзая его взглядом. Он читал бедного рамяуста как раскрытую книгу.
– Ты шел к лесным стражам, – медленно произнес Отшельник. – Считай, тебе повезло. Я их сосед и большой друг.
Старик что-то налил в пиалу, подвинул Шимассе.
– Пей, пей и рассказывай.
В пиале опять была чистая родниковая вода, только теперь без горечи, со вкусом меда и грецкого ореха. Шимасса выпил, и ему стало радостно и спокойно на душе. Если дед, действительно, друг лесным стражам – подумал он, – тогда все складывается как нельзя лучше. 
И Шимасса все рассказал, кроме одного. Он не стал распространяться о том, как ему удалось сбежать из Кургана Тьмы. А Отшельник дипломатично не стал спрашивать. Поэтому рассказ начался с момента, когда беглец, обосновавшись в подклети под лестницей в церковь, заинтересовался домом Капитана. Заинтересовался потому, что это единственный дом, который его собратья рамяусты обходили стороной. Во время долгих, ночных наблюдений за домом и садом он заметил, что Капитан прячет в дупле старого дерева чудесный камень. Шимасса уже знал, что над домом и садом какое-то защитное колдовство. Было ему известно и то, что к краю сада колдовство заметно слабеет. (В этом месте рассказа Отшельник хмыкнул и тихо покачал головой.) Так что не украсть эту чудесную вещь он, вор, просто не мог.
Шимасса рассказал, как он копал лаз. Как, наконец, украл камень. И как этот камень у него отобрал местный поп. Рассказал, как убил пришельца и нашел ночью под кроватью новорожденный Живоглаз (здесь Отшельник слушал особенно внимательно). Рассказал, и как вспомнил имя своего народа – рамяусты. Пока он все это рассказывал, проснулся Рассаут, и сел рядом с Шимассой, прямо на пол.
Отшельник остался очень доволен рассказом, он хлопнул Шимассу по плечу:
– Скажи теперь громко Рассауту подлинное имя вашего народа.
– Рамяусты!
– Да-да, правильно, рамяусты, – почти прошептал Отшельник, – как давно это было. Я был еще совсем юн… совсем юн.
– Что было, дед? – спросил Рассаут.
– Ах, да, – сказал Отшельник, выходя из глубокой задумчивости. – Потом расскажу. А пока главное то, что твой соплеменник вспомнил подлинное имя вашего племени. Невиданное дело за последние века! Но еще важнее, что Живоглаз начал делиться и первым выбрал ни кого-нибудь, а его, маленького, но героического рамяуста. О Шимасса! – воскликнул Отшельник и обнял его, – отныне ты друг Живоглаза! И будет у нас по этому поводу праздник. Я ненадолго отлучусь. Схожу на Холм, приглашу лесных стражей. А вы, друзья мои товарищи, подготовьте пока все тут. Рассаут знает.
Огненный дед покинул их. Шимасса долго сидел, потрясенный. Его не только не испепелили, не заклеймили позорной кличкой – вор. Его еще сделали героем. В честь его будет праздник! Праздник! И великие лесные стражи будут праздновать вместе с ним.
А потом все закрутилось, завертелось перед изумленным Шимассой, будто в ослепительном, солнечном хороводе. Рассаут, смеясь, увлек его на кухню. Он что-то колдовал над неведомыми Шимассе приборами. Потом они играли в прятки.
Появились огненные стражи и все обнимали его, Шимассу, как родного. С ними был один человек – Капитан, замечательный и добрый. А затем он встретил в коридоре еще одного человека. Шимасса назвал свое имя, человек вначале не понял. Шимасса назвал себя еще раз. И человек громко и радостно повторил его имя и назвал свое – Дмитрий. И обнял его. Человек обнял рамяуста! Невиданное дело, неведомые, новые времена!     

Дух дышит, где хочет
«Последнее редактирование: 05 Октябрь 2015, 08:01:07, КАРР»


 
Рейтинг@Mail.ru Яндекс.Метрика