Изобразительное искусство
Беседы в мастерской художника

0 Участников и 1 гость просматривают эту тему.

« #1 : 15 Сентябрь 2011, 21:26:06 »
Мы публикуем сегодня запись трёх бесед с художницей Ольгой Волокитиной, состоявшихся в её творческой мастерской после посещения её персональной выставки "Сказки русского леса". Беседы были интересными и очень объемными. Они записывались на диктофон, потом перепечатывались, редактировались и согласовывались, потом подбирались лучшие работы из художественного альбома Ольги Волокитиной для публикации на "Воздушном Замке".  В результате получилось не просто интервью с замечательной художницей и интересным собеседником, но развёрнутые беседы о живописи и её истории, о природе и  красоте как идеальных источниках вдохновения. К записи этих бесед мы публикуем и её картины, о которых она увлечённо рассказывала нам в своей творческой мастерской.

Мы надеемся, что  тема "Беседы в мастерской художника" будет востребована и пользователями, и гостями "Воздушного Замка" и планируем её продолжить. Потому что  беседы в мастерской художника  сами по себе оказались удачной формой,  можно даже сказать - жанром, в котором художник раскрывается и как творческая личность, и как продолжатель традиции, и как самостоятельный, ищущий новых замыслов и сюжетов, живописец.  Словом, как живая фигура живой, изменчивой во времени, но всё же сохраняющей своё внутреннее единство культуры. А его собеседники оказываются visavi его художественного, творческого и жизненного опыта,  и у них, соответственно, возникают вопросы, которые не всегда можно задать в мимолётном разговоре или на деловой встрече.

Кроме того,  многое привлекает и в самой стилистике беседы, которая, в отличие от "переговоров", "разговоров", "диалогов" и их конкретных "целевых установок" или "целевых аудиторий" всё еще хранит в себе живые тона и полутона заинтересованности в собеседнике, в живом слове, в возможности друг друга расслышать, - сквозь свист  времени и вопреки городским шумам улицы. А еще беседа хороша тем, что неожиданно для самих себя собеседники могут создать широкий контекст, в который вполне умещаются те образы и мысли, которые пространство газеты выталкивает,  а пространство журнала - поглощает. Вот и получается, что беседа - это всегда попытка узнавания лица, это интерес к знаниям и опыту,  а значит, это живое общение, в котором понимание друг друга остаётся не просто удовлетворительным фактом, но перерастает в общую человеческую зрелость...


Беседы в творческой мастерской художницы
Ольги Волокитиной.

Ольга Викторовна Волокитина – художник и график, преподаватель   Школы акварели Сергея Андрияки


Беседа первая: лесная быль и боль

Наши встречи и беседы происходили осенью прошлого года.  Тогда еще помнилось о летних пожарах, которые охватили огромные территории лесов по всей территории России, а потом перекинулись на почти беззащитные жилые посёлки.

Случайно так получилось или нет, но поводом к нашим встречам послужила выставка Ольги Волокитиной "Сказки русского леса", которая проходила той же осенью в выставочном зале "Выхино". 

Акварельные и графические работы Ольги Викторовны Волокитиной тематически перекликались со стихией летних пожаров, но никак не повторяли её ужасов. На выставке мы сталкивались с иными переживаниями:  каждая акварель напоминала об уже почти забытых нами, но бережно лелеемых художницей образах и ритмах лесной жизни.   

Не заметить этого контраста любви к русскому лесу, преображенной мастерством  и явленной в живописных акварелях Ольги Волокитиной,  и жестокого пренебрежения  к его хвойной, лиственной и берёзовой жизни, явленной  в реальности лесных пожаров, было нельзя. 

*                   *
*


Ольга Волокитина. Золотой свет.
Золотой свет 2010

Ольга Волокитина. Аллея в лесу.
Аллея в лесу 2003

Ольга Волокитина. Цветы на поляне.
Цветы на поляне 2006

Ольга Волокитина. Ручей в лесу.
Ручей в лесу 2006


Ольга Волокитина много и очень давно работает с образами русского леса. Лирический мотив её живописных акварелей – это едва уловимое дыхание и полусумрак лесных чащ, старые пни и лесные коряги, прорастающие новой травой и порослью,  спирально закрученные ростки папоротника. Передаче влажной атмосферы леса  прекрасно способствует сама акварельная техника, и даже фактура пористой бумаги.

Мы были на её выставке, когда запах гари от горевших вокруг Москвы лесов еще не выветрился до конца. Еще оставалось множество примет беды, постигшей в равной мере и природу, и людей в больших городах, и жителей сгоревших поселков.

Эти приметы доходили до нас в телевизионных кадрах и фотографиях, выложенных в Интернете, в рассказах очевидцев и свидетелей событий.   Документальность этих фрагментов била наотмашь, но мало чем могла помочь этому общему горю. Горящий лес было не спасти, людям, потерявшим имущество и кров, могло помочь правительство и чёткость его действий.

Одним из немногих документально достоверных утешений той осени был небольшой телерепортаж из питомника по выращиванию леса, когда телеэкран вдруг ожил зеленеющими иглами молодых саженцев сосен.

Другим утешением стала выставка Ольги Волокитиной. И первый наш разговор с художницей  как раз касался впечатлений от её работ, вопросов и ответов о её творческом credo, об источниках вдохновения.

Итак…

Евгений Морошкин: С чего начать наш разговор? Ваша выставка, Ольга, произвела на меня тонкое и сильное впечатление. Лесные акварели неожиданны. Но в каждой из них чувствуется стремление пристально рассмотреть, почти вплотную приблизиться к земле, запечатлеть ее рост и дыхание. 

Важнейшим мотивом, который просто нельзя не заметить,  остаётся контраст старой и молодой жизни. Такое впечатление, что поэтический образ леса вырастает из этого контраста, питается пойманным Вами солнечным лучом, когда тот высвечивает пучок молодой травы, растущей рядом с шапкой прошлогоднего, стареющего и желтеющего мха.  Этот  мотив варьируется и переходит от одной акварели к другой. На одном листе старый пень или коряга, - материя уже отжившая, - превращается в почву для новой жизни.. А на другом, – молодые травинки, или листики кислицы, улыбающиеся сквозь сумрачные лесные тени.

Контраст этот как нельзя поэтично и, - как кажется, - очень легко передаётся акварельной техникой. Скажите, от техники, наверное, зависит  "настройка взгляда" художника? Если Вы работаете акварелью, Вы как-то иначе смотрите и видите выбранные Вами сюжеты, чем тогда, когда пишите маслом?
 
Ольга Волокитина: Дело в том, что есть определённая закономерность обращения к какой-либо технике. Мне кажется, что акварель – это техника, пригодная для выражения чувств и мыслей зрелого художника. Образное мышление не сразу становится подвижным, его надо развивать, и на первых порах, когда оно еще неповоротливо, наверное, масло больше подходит. Его можно исправить, переписать. А акварель – это очень открытая техника, которая позволяет быстро, эмоционально и очень естественно выразить цепочку образов и ассоциаций, возникающих у художника. Акварель - это возможность выразить пластику и подвижность образного мышления.

Ирина Николаева: Ольга, на меня Ваша выставка тоже произвела большое впечатление. Но психологически оно иное. Переходя от одной акварели – к другой, рассматривая их подробно, я думала не о технической стороне дела, я вспоминала о живом лесе. А  для меня лес прочно связан с детством и отрочеством, от них тянется моя лесная память.

В городе впечатлений много, темп жизни высокий, и память эта, честно говоря, мало, чем защищена, скорее, - щемяще открыта быстрому течению городского времени. Забыть легко, а помнить – значит беречь таящиеся в памяти слои времени и жизни. Выставка Ваша эту таящуюся память высветила: она оживала, как бы сквозила в акварельных образах лесной жизни, увиденных на выставке.

А потому я невольно сопоставляла свои, оставшиеся на всю жизнь, лесные впечатления и образы, с размышлениями и наблюдениями, запечатлёнными в Ваших акварелях.  Скажите, чем обусловлена Ваша привязанность к лесу и его миру? Что привело Вас на его поляны, к его травам, пням, корягам? 

Ольга Волокитина: Я занимаюсь ими уже лет пятнадцать, занимаюсь вполне осознанно. И за это время у меня уже сложилось множество ассоциаций. Выстроились свои цепочки образов, опробованы многие ракурсы, которые помогают эмоционально выразить впечатление от трепетного, часто скрытого, но вечно возвращающегося цикла жизни. 

Впервые я почувствовала это в своих поездках на Север, в район Плесецка Архангельской области. Везде были заброшенные деревни с заколоченными и уже полуразрушенными домами, а вокруг них и сияла, и таилась всё та же вечная  красота природы. Просеки, совершенно заросшие и глухие,  дорожки с цветками и травами, смена старого и молодого леса, который не может не вырастать на месте прежде ухоженных человеческим трудом, а теперь забытых полей и покосов.

Я интуитивно чувствовала и угадывала во всем этом следы совершенно другой жизни, уже ушедшей, как бы забывшей о самой себе. И эти следы не затаптывались, они прорастали чем-то иным, давая земле отдохнуть от прошлого и его трудов.

Вот этот круговорот, этот целостный цикл жизни, в своё время сильно меня поразил. Я восприняла его как антипод цивилизации, но, -  в то же время, – как воплощение вечного порядка жизни. И вот эти чувства и мысли о неизбежности вечного возвращения природы стали как-то чутко находить себя в акварельных сюжетах лесной жизни.
 
Евгений Морошкин: То, о чём Вы рассказываете сейчас, очень похоже на свидетельства художника о творческом восприятии и его источниках. Обычно говорят о «лаборатории» творческого восприятия, но это не совсем точно. Не совсем точно потому, что «лаборатория» как бы замыкает художественную интуицию в самой себе. А у вас она свободна, она живёт, как дышит, связывая воедино целую цепь живых ассоциаций - до тех пор, пока не сложился общий замысел картины.

Но я хотел бы вернуться к вопросу об особенностях акварельной техники. Вот Вы сказали, что акварель помогает художнику живее и эмоциональнее выражать интуитивно угадываемые образы. Можно это понимать так, что художник прибегает к акварели, когда своим «внутренним оком» уже увидел произведение и ему надо  более точно и свободно передать уже сложившийся замысел?

Ольга Волокитина: Да, у меня именно так и произошло. Акварель позволила мне выразить все тонкие, сквозные детали восприятия природы.   Обычно они ускользают, но интуиция художнику подсказывает, что как раз они оказываются самыми важными. В них скрыта тема и её образы. И когда тема развивается,  когда видишь картину внутренним зрением, удерживаешь в уме её замысел, тогда тему и её образные вариации проще выразить  акварелью. А когда картина только формируется… ну, тогда можно «гонять» по холсту масло и время от времени что-то подправлять. 

Евгений Морошкин: А можно ли считать, что  всё это уже стало основным Вашим «живописным мировоззрением», а акварель и её возможности стали основой для того, чтобы «схватить» и воплотить живую выразительность этих трав, леса, камня, воды?

Ольга Волокитина: Нет. Этими травами я занимаюсь осознанно лет пятнадцать, и в принципе в этой теме сложилась уже какая-то цикличность  размышления. Конечно, всё это может тянуться всю жизнь, но, думается, что основной пик её выражений уже сложился, надо наметить что-то другое. Или совмещать – например, человек и лес. А может быть так – уйти немного в другую фактуру, отказавшись от трав и найдя какую-то другую материю жизни и природы. То же и с акварелью – я не ставлю точку, вполне можно перейти к маслу или какой-то иной технике.

Евгений Морошкин: То есть сохраняется ощущение, что здесь Вы еще не целиком себя выразили…

Ольга Волокитина: Нет, нет…

Евгений Морошкин: …что это только отдельный участок Вашего мира…

Ольга Волокитина: Да. А кроме того, для меня самой все эти картинки основаны и поддерживаются очень длительной ассоциативной цепочкой. Вроде бы  внешне её сюжетное выражение видится очень простым, незамысловатым, но на самом деле я предполагаю куда более долгую цепочку связей и ассоциацией, чем может предположить зритель.

Ирина Николаева: Это заметно, если оценивать всю выставку как нечто целое. Переход от созерцания одной картины к другой как будто раскрепощает внутреннее чувство жизни и позволяет обрадоваться этим переходам от старого к новому.  Или вдруг осознать, что материя камня,  кажущаяся тяжёлой, омертвевшей, также способна к затаённому дыханию в унисон с воздухом и травой, она отзывается на окружающее пространство, чувствует его. И от этого сам камень становится выразительным, обретает свою подлинность. Переходя от картины к картине, я заметила, что постепенно Вы меняете ракурс восприятия. Последние работы, - а я специально смотрела, сравнивая по годам, - мне показалось, что в них, во-первых, больше света…

Ольга Волокитина: Они другие…

Ирина Николаева: Да, они уже другие и перелом наступил, видимо, где-то в 2007 году, - так мне показалось. Кроме того, рядом с акварельными работами у Вас стали появляться  работы графические.

Ольга Волокитина. Верхушки сосен.
Верхушки сосен 2008

Ольга Волокитина. Ветка сосны.
Ветка сосны 2007

Ольга Волокитина. Даль.
Даль 2009

Ольга Волокитина. Ряд сосен.
Ряд сосен 2010

Ольга Волокитина. Сосна.
Сосна 2004

Для меня это было неожиданно, но, тем не менее, это показалось оправданным. Оправданным тем, что в этих последних работах Вы, - как художник, - как будто ищете индивидуальности в природе, хотя по всем законам физиологии и биологии её там быть не может. То есть Вы пишите дерево, его корни, схватывая, означая его готовность укорениться в земле и вытянуть себя вверх, к небу. Эти Ваши последние графические работы меня удивили, они для меня стали… нет, не просто неожиданностью, а мастерским и графически чётким оправданием природной индивидуальности. Значит, Вы её чувствуете. Чувствуете, как когда-то чувствовал лес и деревья Леонид Леонов. А он искал слова, чтобы выразить истину их жизненного лика и говорил о том, что есть деревья,  которые много пережили и передумали, что их кора и корни помнят и чувствуют живую целостность времени и жизни. Человек эту способность почти утратил, - он мчится вперёд, порой и сломя голову... А вот Вы к этой мысли приходите.   

Ольга Волокитина: К этому, грубо говоря, очеловечиванию…

Ольга Волокитина. Корни сосен.
Корни сосен 2009

Ольга Волокитина. Коряга.
Коряга 2008

Ольга Волокитина. У ствола.
У ствола 2006

Ирина Николаева: К внутренней индивидуальности. Именно через неё можно понять и почувствовать то, что называют одухотворённостью природы. В русской культуре это сознавали – и писатели, и художники, и поэты. Вспомните, как меняет свой облик старый дуб, который дважды встречает на своём пути Андрей Болконский. И Толстой чувствует их тонкие связи и пишет монолог-размышление, который как будто переплетается с помолодевшими ветвями и чувствами старого дуба. Дуб, как истинно разумное и мудрое существо, наделённое знанием о жизни,  словно уговаривает сурового и замкнутого князя Андрея вновь поверить счастью и жизненным силам. Думается, что тенденция эта очень глубокая, необходимая, но только увлекаться ей...

Ольга Волокитина: Да, тут нужен баланс чувств и отношений, мысли и образа…

Ирина Николаева:   Тут нужно соблюдать меру, нужен баланс, потому что природа… она хранит в себе вот это многоразличие своих ликов, образов, всеобъемлющей своей мысли, которой мы часто не понимаем, признавая достоинство разума только за собой. 

Евгений Морошкин:А мне лично более близки Ваши вещи, где, наоборот, прорастание: маленький организм, только что появившийся, и вот он является миру…

Ольга Волокитина.
Весна 1998

Ольга Волокитина. Весна.
Весна 1999

Ольга Волокитина. Молодая зелень.
Молодая зелень 2007

Ольга Волокитина. Молодые побеги папортника.
Молодые побеги папортника 2003

Ольга Волокитина. На весеннем солнце.
На весеннем солнце 2002

Ольга Волокитина: Да, это один из тех контрастов природы и жизни, которые окружают нас повсеместно, и всегда важно, какая его сторона будет акцентироваться…  Вот есть старое, уже разрушенное, - навсегда ушедшее время,  на глазах разрушающаяся материя… -  а на самом деле это начало чего-то совершенно нового, молодого.  И эта меняющаяся, но, тем не менее, устойчивая цикличность природы, – «умирание-возрождение», «возрождение-умирание», -  таит в себе множество этапов, моментов и состояний, а значит, множество самых выразительных форм.

 Евгений Морошкин: Да, да, и в связи с этим я вспоминаю картину …   Её изображению  как будто вторит  удлинённая форма: длинные сухие ветки и вокруг них белые цветочки, скромные и даже кажущиеся слабыми. Но эта их незаметность трогает и бередит воображение: они напоминают как раз о том, что начало и рост новой жизни иным быть и не может.   

Ольга Волокитина: Это работа «В сухих ветках». Эти ветки как кости…

Ольга Волокитина. В сухих ветках.
В сухих ветках 2004

Ирина Николаева: … Да, эти ветки как кости, а сквозь них прорастает что-то новое, абсолютно цветущее, совершенно независимое и не связанное ни с чем, кроме своего собственного цветения. Я всё время к этой картине возвращалась, я готова была на неё смотреть долго-долго: поразительно, какие глубокие чувства может вызвать  сочетание вот этого сухого дерева, сухих веток и нового, цветущего… Это так часто в природе бывает. И опять же – я с детства это хорошо помню, я помню эти впечатления.   

Ольга Волокитина: Дело в том, что  живопись является точкой отсчёта для самых разных путей мысли и ассоциаций. В этом смысле художник призван пробудить в человеке навыки духовного поиска, поддержать восприятие уникальности явлений природы и жизни, или моменты универсальной гармонии природы, о которой Вы говорите. Мне кажется, что это и есть  звенья той самой, до поры до времени невидимой цепочки мыслей и ассоциаций, которую имеет в виду  художник, когда он мыслит свою картину. Я пыталась воплотить не только контрасты в цикле «умирание-возрождение», но точно также – «поймать» и выразить ощущение, что человек находится на гребне двух бесконечностей – внешнего космоса природы и внутреннего космоса человека. Как выразить этот гребень, ведь порой он бывает совсем незаметен в сутолоке дней и будней? Как пробудить чуткость в восприятии живых начал природы и жизни? Эти вопросы сопровождали меня всегда, когда я обращалась к лесной теме. Лес – это множество тайн. Это тишина и скрытые от невооружённого глаза родники природы.   Вот поэтому и есть этот уход – в сторону, под ноги, к траве и листьям, и даже куда-то глубже, в более молекулярные частицы. С живописной точки зрения здесь всё строится на поиске  каких-то разных состояний материи, их выразительного сопоставления: камень и цветы, вода и камень, старое дерево и песок. Это столкновение фактур, видов и состояний материи,  - если они будут существовать в живописной связке образов, -  то и дадут вот это неожиданное диво утреннего сада красоты.

Ирина Николаева: Ольга, Вы говорили вот об этом  вечном круговороте природы и жизни. А можно сказать, что Вы пытаетесь этот круговорот запечатлеть?

Ольга Волокитина: Пытаюсь.

Ирина Николаева: Вы ищите живописные образы для соотношения: человек – природа?

Ольга Волокитина: А с другой стороны, всё равно человек – он же часть природы, часть этого вечного цикла. Всегда всё  упирается в возрождение – умирание,  умирание – возрождение … Такой вечный Феникс…

Ирина Николаева: Птица Феникс – это понятно. Здесь, конечно, всегда есть печаль, что следы культуры,  - а она творится за счёт человеческого ума и деятельности, - уходят, растворяются в этих  наплывах  и циклах природы, её вечного возвращения. Природа вечно возвращается…

Евгений Морошкин: Я это воспринимал не в ракурсе противопоставления культуры и природы, а скорее как этот вечный круговорот. И действительно, какие-то там есть разные виды материи. Я чувствую: например, вода – это явно что-то другое; когда она появляется в Ваших картинах, то словно какая-то совсем другая стихия проникает.

Ольга Волокитина. Весна. Сухая трава.
Весна. Сухая трава 2004

Ольга Волокитина. Листья на воде.
Листья на воде 2006

Ольга Волокитина: А здесь и обнаруживает себя та самая цепочка ассоциаций. Потому что человек  с разными состояниями материи связывает свои смысловые ассоциации, он по-разному определяет их словами, и, соответственно, выстраивает целую цепочку ассоциаций: через легенды, через сказки, через живописные образы, - от звена к звену, -  выстраивается цепь её перерождений или трансформаций. И получается, что та же самая вода – это и река жизни, и зеркало вечности, и зеркало небес. 

Евгений Морошкин: …Или зеркало, в котором тот же лес отражается, но уже преображённым, более гибким каким-то, более мягким. 

Наша беседа наметила какой-то неожиданный путь, открывающий моменты духовного постижения природы. Для художника эти моменты – отнюдь не мнимые величины опыта. Но обычно думают, что такой опыт  остаётся романтическим, что художник уходит от жизни и её реализма.

Но вот получается, что Ваши творческие поиски это опровергают. По своим убеждениям Вы не романтик, и творчество Ваше черпает свои силы из традиций реализма. Но индивидуальный стиль, выбор темы и поиски художественных приёмов для её вариаций стремятся эту традицию развивать дальше, открывая в ней новые грани. 

Я бы сказал, что Ваше творчество реалистично в той мере, в какой художник стремится обнаружить и выразить  многообразие своего отношения к силам природы и жизни. Это попытка выстроить какой-то совсем новый канон реализма. 

Ирина Николаева: Я думаю, мы к  этой беседе еще вернёмся.

«Последнее редактирование: 24 Июль 2013, 22:26:58, Е. Морошкин»

« #2 : 15 Сентябрь 2011, 21:26:25 »
Ольга Волокитина. Земляника на камнях.
Земляника на камнях 2006

Ольга Волокитина. Гнездо в камнях.
Гнездо в камнях 1999

Ольга Волокитина. Сосны.
Сосны 2007

Ольга Волокитина. Сумерки.
Сумерки 2007

Ольга Волокитина. Иван да Марья.
Иван да Марья 2005

Ольга Волокитина. Камень. Осень.
Камень. Осень 1998

Ольга Волокитина. Кислица цветёт.
Кислица цветёт 1999



 
Беседа вторая: мир спасёт красота?


Ирина Николаева: Ольга, прошлая наша беседа была довольно долгой, но мы всё равно многое оставили как бы за её рамками. А меня интересует    вопрос о самосохранении чувства красоты. Всё-таки искусство призвано к поискам идеала красоты.  У современного художника чувство красоты, наверное, меняется. Классический идеал красоты уступает место какому-то иному. Классическая мера красоты как бы уже уходит, а её идеал уже какой-то другой – индивидуальный, или еще какой-то, разный... А вот Вы работаете в классической манере. Скажите: что, собственно, из того, уже уходящего классического идеала красоты вам кажется наиболее адекватным той теме, в которой вы работаете? Где вы находите этот идеал?

Ольга Волокитина: Насчет воплощения идеала красоты: во-первых, мне нравится, когда окружающий мир не деформирован, как в беспредметном искусстве, например.

Абстракционист  видит окружающую действительность  как будто бы сквозь призму своего организма. Художник акцентирует цвет. Абстрактная живопись,  на самом деле,  это живопись внутренних органов.  Такими же живописными приёмами абстракционизм пытается выразить и психические, и духовные состояния.  И поэтому возникают определенные вспышки цвета, в том числе, на мой взгляд, вполне достоверно передающие ритм работы организма: возможно, эти цветовые вспышки полностью совпадают именно с работой печени или мозга, или чего-то еще.

А я не люблю деформировать натуру. Мне нравится, когда она похожа на себя. Для меня, например, живопись реалистическая – это возможность поймать момент, но не фотографический, а именно живой и движущий собой образные смыслы… Дело в том, что в живописи легче выразить начало процесса и какой-то его результат. Через мазок, через заливку, через то, как человек рассматривает работу – с чего начинает и чем завершает.… От фотографии это отличается. Отличается, - потому что касание кистью бумаги или холста, – на самом деле это передача вибрации. В фотографии там другие вибрации, молекулярные, а здесь совершенно какой-то другой процесс передачи энергии, и поэтому живопись существует в более длительном отрезке времени, чем фотография. И ты можешь опять же что-то убрать из натуры, что-то вырастить, например, тот же куст, но на нужном тебе месте.

То есть на самом деле получается, что для достижения идеала, во-первых, мне подходит именно живопись как способ выражения. Во-вторых, реалистическая живопись как способ приближения к тому, что видит мой глаз. И еще есть возможность, -  опять же, - добавить лишнее или нужное…

Ирина Николаева: Преобразить уже существующее в природе и увиденное глазом художника?

Ольга Волокитина: Да, преобразить,  –  это нужно как выражение своей мысли. И получается, что вот эти акварельные листы, их последовательность – это как развитие и опыт эмоционального восприятия художника процессов в природе и жизни… И опять же, как я сказала, акварель она более мобильно, чем масло, помогает выразить свою эмоцию.

Ирина Николаева: В смысле - быстрее помогает?

Ольга Волокитина: Точнее, быстрее зафиксировать.

Ирина Николаева: Вот, это понятнее. Быстрее зафиксировать и более адекватно донести это движение.

Ольга Волокитина: Да, потому что на самом деле живопись строится на каких-то неуловимых моментах, - на мазках, заливках, тонких смешениях цветов и красок, т.д.. Можно работу, - есть такое понятие – «забить». То есть это движение эмоции и мысли, которое выражено в мазке, в заливке, - оно существует в одном-двух слоях буквально и наложением новых слоёв его можно убить запросто. Тот эмоциональный заряд, который мы видим в итоговой работе, можно очень легко и просто затоптать слоями краски.

И поэтому акварель мне подходит, потому что она позволяет и длительно работать над какими-то участками, которые я хочу, например, загрузить разными перепадами эмоций, и какие-то вещи выдерживать сразу, с пойманной эмоцией, - сразу же, в более тонких слоях. Мне, например, многослойная акварель, именно многослойная акварель абсолютно подходит по способу выражения мысли.

И опять же, - если вспомнить чувство красоты, - когда оно возникает? Оно возникает на грани между трагедией и восторгом. Так можно проанализировать весь путь искусства.   Та же мраморная греческая скульптура, почему мы ею восхищаемся? Она могла бы быть разбита. Но она – существует. На самом деле, человек, если он думающий человек (но это заложено и в чувственном опыте), он предполагает всё время этот переход материи в другое время и качество. Живопись может сгореть, погибнуть…

Ирина Николаева: И мы все можем погибнуть.

Ольга Волокитина: Да, и вот это ощущение постоянного конца, на самом деле, который висит над нами, по биологии…

Ирина Николаева: …а это и задает стремление к преодолению смерти

Ольга Волокитина: Вот-вот, и поэтому как раз это преодоление смерти, соприкосновение вот этих образов старости и юности, вот оно наиболее остро, и оно поэтому дает нам ощущение красоты, которое… оно невыразимо, на самом деле оно выражается через сопоставление образов, мгновенно возникающих у нас в мозгу на границе с подсознанием.

Евгений Морошкин: То есть для вас нерв красоты вот в такой ситуации открывается.

Ольга Волокитина:  Да, у меня, мне кажется что да. Но тут еще есть нечто… Опять же, если вспомнить детство и его впечатления… Я выросла напротив старого парка и наблюдала старые липы, которые были посажены еще до войны двенадцатого года… И в то же время на моих глазах всё это постепенно рушилось, погибало…  А всё это так красиво отражалось в прудах… там еще пруды были…

Ирина Николаева: Это какое место, Ольга?

Ольга Волокитина:  Это Вёшки, есть такое местечко по Алтуфьевскому шоссе, там когда-то было маленькое именье, но там остались… Впрочем, сейчас уже совершенно ничего не осталось… Всё, там уже все липы попадали,  всё там уже застроено коттеджами. И вот мы жили через пруд, на другом берегу.   Я вставала каждое утро и видела вот эти совершенные силуэты старых лип, которые отражались в зеркале пруда, - как в вечности, - эта преображенная реальность, сохраняющая себя во времени…  На самом деле казалось, еще чуть-чуть, и ты уйдешь в этот двенадцатый год…  А перехода не происходит. И вот это странное чувство, оно не покидало меня всё время – вроде переход в иное существует, он есть, а на самом деле его нет.

Ирина Николаева: Ну просто, ты живешь, ты можешь сохранить себя в том времени, свою память о том времени, только если ты его начнешь здесь как-то воплощать, и приближать, и воссоздавать те образы, которые в нем жили, которые заставляли людей радоваться, огорчаться, -  я не знаю, - любить, ненавидеть. Ну, это очень всё понятно как раз, это живое чувство истории, абсолютно живое. И я думаю, что живопись…

Ольга Волокитина: …что-то означает в нём. А от этого один шаг к тому же китайскому и японскому искусству, когда у них каждое изображение животного или породы дерева что-то обозначает. Например, сюжет «цапля на берегу реки» означает учёного вообще, но все учёные носили конкретные имена. И человек, знающий историю, их вспомнит, глядя на нарисованную цаплю в камышах. То есть, на работе вроде нарисовано дерево, а на самом деле там присутствуют целые пласты восприятия времени и жизни. И вот это существование в двух плоскостях, в двух, в трех, в зависимости от количества срезов памяти, которые привязываются к какому-то образу – вот это самое удивительное. Ну и красота точно так же. Красота мысли в чем? В том, что за каждым словосочетанием стоит целый пласт знаний…

Ирина Николаева: Предполагает их, по крайней мере, или открывает для читателя, слушателя. Если мысль открывает тебе вот эту перспективу в знание, если она пробуждает в тебе желание познания настоящего, то тогда это действительно живая мысль, это я знаю очень хорошо. Я сама всегда стремлюсь к этому, когда пишу, – я пишу именно для того, чтобы пробудить вот это жажду понимания иного…

Ольга Волокитина: А кроме того, опять же, это «правило» действует и в общении: как люди друг друга на самом деле находят? Когда они говорят похожими словосочетаниями, за которыми стоят похожие культурные ассоциации.

Евгений Морошкин:  Да, если они похожие, тогда узнаем этого человека как своего.

Ольга Волокитина: Тогда происходит сцепка, и люди общаются красиво. И получается, что опять же – вот он момент красоты мысли.

Ирина Николаева: Красоты мысли и красоты взаимодействий возраста, опыта, ума и знаний, пережитых чувств… Мне кажется, всё это составляет как бы конкретику бытия интеллигенции.

Евгений Морошкин: И перерастает в красоту диалога…

Ирина Николаева: …И тогда не возникает  эмоций, способных отрицать одна - другую, создавая жизненный хаос, отторгая личный опыт и его внутренний порядок...

Ольга Волокитина: И вот живопись как раз предполагает огромное количество культурных ассоциаций, зацепок за вроде бы внешне простой формой. И вот здесь всё, тут же и понеслось: камни, а опять же за образом камня, просто за камнем у нас стоит целая культурная и образная цепочка. Причем во всех культурах.

Ирина Николаева: И не только живопись… Точно также их предполагает и история взаимоотношений народов, живущих в разной культурной среде и кровно и нравственно объединённых, - в том числе и трудными отношениями внутри единого государства. Мы сейчас вспоминаём о Льве Николаевиче Толстом. 2010 год – столетие его смерти.

И вот газета «Известия» публикует отклики на это событие, – а оно действительно итоговое и значимое для русской ментальности и культуры, - отклики разных персонажей современной культуры на жизнь и смерть, на творчество Льва Николаевича Толстого. И среди этих откликов я прочла один, очень интересный для контекста и смысла наших бесед. Это рассказ Андрея Битова о сакральном камне, который был привезён в Пирогово,  – а это имение, принадлежавшее Марии Николаевне, родной сестре Льва Николаевича Толстого, - из Дагестана. Огромный камень весом, кажется, 37 тонн.  Этот камень был доставлен и установлен  в имении его сестры в память о последнем тексте Льва Николаевича Толстого «Хаджи-Мурат».

Но вот что интересно. Рассказ Андрея Битова как раз выстраивается на ассоциативной цепочке связей, объединяющих, а не разъединяющих народы.

Дело в том, что Хаджи-Мурат, будучи героем-кавказцем, захоронен не был. Лев Николаевич Толстой, - надо полагать, - для русской культуры также лицо и образ не уходящей жизни и культуры, но, - наоборот, вечно возвращающая на новом витке их бытия фигура мысли, памяти, речи, воображения и т.д.  И речь, стало быть, идёт о памятнике, который должен освящать их послесмертие.

Так вот камень этот был привезен аварцами из тех мест, где родился и жил Хаджи-Мурат, - легенда Кавказа, последний герой последнего текста Льва Толстого, не опубликованного им при жизни. Как пишет Андрей Битов, этот камень видел, наверное, и Толстого, и Ермолова. То, что камень помнил о самом Хаджи Мурате, - сомнений не вызывает.

Камень в 30 тонн (7 пришлось отколоть - их было не провезти), - сообщает А. Битов, -  вкопан в землю таким зубом, - его и из пушек не расстреляешь. Это настоящая вещь, необработанная, подлинная. А рядом, как цветочек, стоит этот сломанный кованый репейник. И с тыльной стороны камня предусмотрена, но пока не выполнена первая страница "Хаджи-Мурата": как рассказчик собирает цветы и пытается сломать репейник.

А далее писатель фактически размышляет о том, как трещит по швам мифология, отрицающая эти глубинные связи народов, - трещит по швам из-за понимания и целеустремлённости людей, которым дорога память о своих героях и нелёгких истинах их жизнеотношений.

«В этом памятнике очень многое сошлось - получилось неподдельное послесмертие. Во-первых, прообраз встретился с образом в этом камне. Причем материально - камень действительно Хаджи-Мурату принадлежит, самому историческому прообразу. Во-вторых, ту историю рассказчик у Толстого вспоминает, глядя на сломанный репейник, и это редкий случай в мировой литературе, когда произведение начинается с изложения замысла. Замысел встретился с исполнением.

Памятник открывали и освящали в конце августа и православный, и католический священники, и имам - вся история с анафемой Толстого трещит по швам. Плюс мы уже третью сотню лет воюем с Северным Кавказом, это непреходящая боль - и этот символ тоже сюда, безусловно, вошел. Это первая объединенная могила. Я в Испании где-то видел неподалеку от Мадрида такой памятник - Эскориал называется. Там под одним крестом похоронены жертвы гражданской войны с той и с другой стороны, чего в России еще ни разу не сумели сделать. И это тоже символично.

На камне есть надпись, довольно открытая по смыслу: "Да упокоит Всевышний души всех погибших в кавказских войнах". Так что это еще и миротворческая акция». Кому интересно, можно посмотреть по ссылке   http://www.izvestia.ru/news/368212
 
*                  *
                   *                   
                       

Ирина Николаева: …Мы говорили о непреложности существования вот этих культурных ассоциаций. Но постепенно, за развитием технологического образа жизни, - а он, конечно, становится технологическим, это понятно всем, - эта непреложность как будто бы ставится под сомнение, или вытесняется… 

Ольга Волокитина: Да, и новая мифология поэтому возникает.

Ирина Николаева: Да, мифология, ориентированная на потребление все большего количества материальных благ. Тогда как человек укоренён в духовном благе, которое исчислению, на самом деле, до конца не поддаётся.  Но природа, – как кажется, -  она этой мифологии потребления не терпит, она отторгает её. Она требует уважения к себе, потому что она живая. И она требует уважения человека к самому себе. И эта вот утрата действительных связей человека с природой – я думаю, это самая горькая потеря, какая только могла произойти. Как раз в ваших картинах, на этой выставке, я почувствовала напоминание о необходимости эти связи сохранять, улавливать их тайну и красоту. Способность видеть природу…

Ольга Волокитина:  Вот способность видеть –  об этом нужен особый разговор.  Меня потрясло еще в детях, которые учатся в нашей Школе рисовать. Они приходят и спрашивают: а разве такие пни, как у Вас, бывают? То есть они настолько уже оторваны от этого зрительного ряда, - леса того же, природы, из которой вроде бы они вышли, - что они даже этого уже не видят. Эти все наши парки, - а на самом деле они остаются опять же образом вечного леса внутри города, - но что-то они конечно теряют. И меня в свое время потрясло: всё то, что вижу я, – вот это сопоставление коряг, трав, эту образную сцепку, которая существует в живом настоящем лесу,  –  почти никто не видит.

Потому что в основном все видят пейзажными планами. А вот эта путаница трав, камней, коряг, корней ни у кого не раскладывается на те же самые композиционные, образные сцепки, которые существуют на самом деле. У китайцев это есть, у японцев есть, - и поэтому они создают свои сады, -  для них это образ вечного леса, вечного порядка, из которого убрано всё лишнее, с их точки зрения.

А на самом деле в лесу не так часто весь этот сгусток образов встречается. Нужно пройти по лесу и разглядеть несколько пней, чтобы найти именно тот, который наиболее точно и образно «сработает» в картине. А кроме того это удивительно всё меняется:  в один год есть такая сцепка, на пне вырастает определенный цветок, а на следующий год его может не быть, а может, и никогда больше не будет. Эта, -  преходящая красота, -  она мелькает всё время, она оставляет свои следы, но она всё время уходит, переходит во что-то другое, или появляется в другом месте.

Ирина Николаева: То есть природа всё время ищет этих соединений, она их меняет…

Ольга Волокитина: Этот вечный процесс, и он как колесо, он крутится постоянно, это удивительное движение. Потому что первый снег выпадает всегда. И первый снег всегда покрывает траву, и трава работает как мост между небом и землей, – вот эти склоненные её  стебли… как мосты. Она работает каждый год, но только в один из годов она может так упасть на бревно – вот у меня там, помните, есть такая работа, называется «Переход, первый снег» – что получится именно такая, острая зацепка двух образов. Трава как мост, бревно как мост, первый снег как переход – тоже из одного качества в другое. Я на самом деле крутилась вокруг одних и тех же мест все годы.

Ольга Волокитина. Зимний сон.
Зимний сон 2001

Ольга Волокитина. Иней.
Иней 2003

Ирина Николаева: Да, вот я как раз хотела спросить: возвращались ли вы к тем пням, стали ли они вашими знакомцами?

Ольга Волокитина: Да, постоянно. Меня это и потрясло, что такая сцепка возникает раз за многие годы, потом её может не быть никогда.

Ирина Николаева: Природа избирательна. И в этой избирательности ее бесконечные творческие потенции. И мы не должны их забывать. Оля, скажите, пожалуйста, а вы своих учеников пытаетесь научить видеть, пробудить вот это отношение к природе, именно визуально – не то чтобы они рисовали, но чтобы они видели? Ставите ли вы им такое вот зрение, видение?

Ольга Волокитина: Естественно. Но дело в том, что, как я выяснила, к этому способны единицы. В том-то всё и дело. Если моих учеников смотреть, у меня единицы это начали видеть. Но, как они говорят: да, что-то происходит в мозгу, что-то щелкает, и вдруг начинаешь всё это видеть и соображать. Леша Писаренко, Андрей Ушнурцев – вот эти моменты у них возникают. Совершенно непредсказуемые моменты, могут не возникнуть у других. Могут возникнуть уже после школы, тоже бывает. Но чаще всего это последний класс.

Ирина Николаева: Они должны нарастить какой-то опыт и почувствовать самих себя...

Ольга Волокитина: И в том числе они должны прочитать определенное количество книг, они должны определенное количество фильмов увидеть, они должны проговорить и пережить определенное количество мыслей, мыслительных процессов, для того чтобы захотеть это воплотить. Та самая композиция – почему С.Н. Андрияка мудро отказался от композиции? Потому что того багажа образов…

Ирина Николаева: …еще нет.

Ольга Волокитина: Конечно, его нет еще, просто-напросто его еще или уже нет, -  тем более у современных детей, которые мало читают, мало смотрят. Хотя на самом деле, фильмы, например, - они все четко выстроены все по образам. Все, даже голливудские, просто они более примитивные, чем те образы, которые заложены в литературе или философии. Но на самом деле вот эта работа образной мысли, ассоциативной, человеческой, она и в городской культуре очень развита.

Тем более, когда внутри городской культуры происходит смешение культур.  Это вроде хорошо, вроде должно обогащать, а на самом деле обрубает какие-то моменты видения.

В пейзаже, например, детей нужно натаскивать на то, чтобы они научились видеть вот эти композиционные сцепки, чтобы они дерево начинали видеть более сложно … Чтобы могли   найти, выстроить цепочку ассоциаций, которая за этим деревом стоит. Они должны его воспринимать сначала как бы очеловечено,  – например старое дерево, юное дерево. Потом они должны, по идее, мысленно вспомнить всю нидерландскую живопись или русский пейзаж – всё это вместе, чтобы привязаться к каким-то уже найденным образам. Кто-то это переработает в свое, а кто-то - нет. Это уж каждому что дано от природы. И тогда у кого-то возникает свой образ, - у того же Леши Писаренко возник же вот этот образ разрушенной Москвы, старой Москвы, новой Москвы. Москва же тоже существует на этом трагическом балансе. Но в целом получается, что мои лесные образы, -   они мало кому понятны...

Ирина Николаева: Оля,  а «Сказки русского леса», - эта ваша первая большая  выставка, посвящённая теме леса?

Ольга Волокитина: Нет, она не первая.

Ирина Николаева: С какими отзывами Вы сталкивались, и что в них Вам казалось наиболее интересным,  причем как положительные, так и отрицательные?

Ольга Волокитина: Отклики были очень разными. Дети опять же всё воспринимали на уровне сказок. А вот взрослые – каждый воспринимал на уровне того багажа, который у него есть внутри. Я помню, как какой-то человек ходил по выставке и кричал: «Это же язычество! Вот оно, настоящее язычество!» А в то же время православные абсолютно воспринимают в церковной традиции: что, да, это образ вечного возрождения, воплощение Божественного разума.

То есть в сознании каждого включался   набор каких-то своих личных знаний. А потом говорили: надо же, теперь мы видим вокруг себя гораздо больше, чем видели раньше. Вот эта выставка им позволяет больше увидеть, какие-то новые моменты воспринять. Даже мои коллеги, - а на выставке были Алексей Кравченко, Алексей Попов, многие другие наши художники, -  мне потом говорили: ой, мы были в лесу,  –  точно как у тебя.

Ирина Николаева:  Ну, я просто к ним присоединюсь, я-то лес хорошо знаю, несмотря даже на то, что сейчас не имею возможности вообще никуда выезжать из Москвы, - и меня это внутренне  очень огорчает, - но я просто помню детство. Причем визуально я помню детство так сильно, что каждый раз могу припомнить чуть ли ни листочки или грибы, которые тогда я искала. Я так хорошо помню, как они росли на поляне, помню эту поляну, и как грибы прятались, а я их искала в траве и с них свисали   травинки, листочки …


Ольга Волокитина. Мать и мачеха цветёт.
Мать и мачеха цветёт 2005

Ольга Волокитина. Цветы у корней.
Цветы у корней 1999

Ольга Волокитина. Мох и заячья капустка.
Мох и заячья капустка 2000

Ольга Волокитина. Осень.
Осень 2005

Ольга Волокитина. Осень. Рябина.
Осень. Рябина 2004

Ольга Волокитина. Под корягой.
Под корягой 2001

Ольга Волокитина. Последние цветы.
Последние цветы 2006

Ольга Волокитина. Камень Белого моря.
Камень Белого моря 2006

«Последнее редактирование: 24 Июль 2013, 22:33:34, Е. Морошкин»

« #3 : 15 Сентябрь 2011, 21:26:55 »
 
 
Беседа третья:  о названиях картин, Н. Рерихе и обо всём понемногу



Ирина Николаева: Ольга, я хочу задать вопрос, который может показаться неожиданным, но мне он представляется важным. Скажите, как рождается название для той или иной Вашей акварели? Как рождается название для той или иной выставки? Почему, например, выставка ваша – это «Сказки русского леса»? Ведь это не «сказки» и даже не «легенды», - это какая-то вечно возобновляющая жизнь леса.   Мне кажется, это непростая проблема. Это непростая проблема, особенно в связи с развитием рекламного дела, а значит, и превращения произведения искусства – в товар. Это «превращение» не должно, на самом деле, перебивать ту энергетику смыслов, которая течет через живопись. И не должно распоряжаться самосознанием художника, его мастерством и творческим опытом, его идеями. Нужно, наверное, не столько рекламное дело, сколько символическая политика. Или какая-то «философия  конъюнктуры», которая позволила бы поддерживать и продвигать эстетические смыслы и идеи, развивать вкусы, т.д.   

Ольга Волокитина: Да, всё это действительно непросто. А что касается названий…  Сначала я называю картину более сложным сочетанием, потом как-то упрощаю. Но есть такие картины, которым название подобрать очень сложно. Вот, посмотрите... - мы рассматриваем картину «У воды» из недавно выпущенного каталога картин О.В. Волокитиной …... Вот он, лесной замок, который стоит у рва. Здесь есть свои ассоциации, свой поток живой образности леса: пни – это и острова, это и замки, это и горы, – всё одновременно. Художник может эти «превращения»  разглядеть, увидеть эти переклички природных и искусственных форм. 

Ольга Волокитина. У воды.
У воды 2005

Евгений Морошкин: Здесь очевидна смена масштаба…

Ольга Волокитина: Это то самое, что и китайцы, и японцы поймали, -  в своих садах. Они это поняли раньше Европы, давным-давно: отражение вечного в малом, в конечном. Эта вот лесенка, а потом еще меньше, еще меньше… Потому что после пней там идут какие-то пылинки,  – они как папоротники древовидные, на самом деле, если мы их увеличим. А потом еще меньше,  и это цепочка в глубину, в уменьшение масштабов, она бесконечна, как Вселенная.

Евгений Морошкин: А эти вот замки на картине «Песчаные замки» – тут уже наглядно видна идея. И наверху эти космические вихри.

Ольга Волокитина (улыбается): А это – «Битва Дария с Александром Македонским», Грюнвальд.

Евгений Морошкин: Да, похоже…

Ольга Волокитина. Песчаные замки.
Песчаные замки 1994

Ольга Волокитина: А при всем при том, эти замки на отмели в Тарусе дети строили. Правда, взрослые им помогали. Так что касание взрослого, уже осмысленного человеческого ассоциативного мышления здесь тоже присутствует. И всё вкладывается друг в друга как матрешка, всё дальше, дальше. Всё зависит от того, сколько знает зритель.

*                              *
*

Ольга Волокитина:  Мне кажется, что Рерих своим изобразительным искусством нащупал путь, - как и Даниил Андреев, - между многими религиями. Чем он хорош? - именно тем, что он в себе сконцентрировал несколько культур. Он выходец из России, но на самом деле корни его прибалтийские. И это - протокультура, через варягов,  – сцепка с Европой. У него другое восприятие, чем у русского человека, на самом деле. Оно более аналитичное, чем чувственное восприятие славян. И одновременно он пришел к индийской культуре, более древней, чем европейская. Он же искал-то внутреннюю живую культуру, не буддизм, а внутреннее начало индийского пути. Он же не зря по Тибету ездил в поисках этой протокультуры. И по наитию он пытался понять, зацепить то главное, что соединяет всех людей. И поэтому в своем изобразительном искусстве… он и понял, что это самое доступное, один из самых доступных способов общения. Даже не выражения мыслей, а именно общения: ты через искусство ищешь своих, собираешь своих вокруг себя. Почему он так много с письмами выступал? Он давно, он один из первых понял организующую миссию искусства, он об этом откровенно говорит.

И вот все эти его камни, горы, пейзажи на самом деле - со стаффажем, там мало  человека, - человек там посажен внутрь каких-то природных масс.  И он это прочувствовал и понял, просчитал, в том числе, своим аналитическим прибалтийским умом, и на очень сильной эмоциональной волне попал в глубинный и интереснейший поток информации. Она в его живописной  мысли существует стопроцентно, его работы умные все, очень умные – вроде бы пейзажи, а на самом деле за этими пейзажами считывается огромный пласт совершенно нового восприятия мира и жизни. И пласт этот ассоциативный, несомненно, – у него все горы привязаны к каким-то образам. Если мы вспомним: то там богатыри, то святые… он понимает, что природа дает знать, он всё так и пишет. Я с этим согласна, по-моему, он попал, что называется, в точку.

Ирина Николаева: Я вижу в картинах Рериха, - я, правда, им не «болела», но я всегда чувствовала связь с ним, с его искусством и его идеями, - еще и иные особенности. Его картины воплощают для меня чувство обычно, в повседневности, неуловимого «бега» времени. Но не в смысле его скоростного наполнения, а именно в смысле «движения» времени вокруг природы и человека. Как времени, смыслы которого ощущаешь в «тяжести» веков.  И того времени, которое, освобождаясь от этой вековой «тяжести», течет вперед. Пересечение, или наложение друг на друга времен, - вот метафора его живописных поисков, для меня это очевидно. Причем это пересечение для него, как для художника,  не только ассоциативно, оно объемно-ассоциативно, это синтез, постепенно осуществляемый во времени культур и их исторического бытия, разворачивающегося вокруг природы и человека, -   отсюда дыхание космоса… И вот, знаете, Индия с её древнейшей культурой, она это дыхание смягчает, делает его тёплым и живым, а не холодным и пустым, как того требует воображение, вдохновленное образами и образцами ньютоновской механики. В этом, как кажется, секрет увлечения Рериха Индией, - причём это увлечение было взаимным и естественным, что очень понятно.

Ольга Волокитина: То есть оно выражается у него в пластике, в пятне, в цвете, в количестве темного и светлого на холсте, в холодном колорите или в теплом.

Ирина Николаева: Возможно. Но оно уже чувствовалось ранее, в движениях и стремлениях, прямо наплывающих на зрителя. Потому что если вспомнить славянский его период, вот эти корабли, реки и корабли – всё текущее… Оно чувствовалось и в других картинах «славянского» периода – его храмы такие вросшие в землю всей своей каменной летописью и её свершениями… это ведь тоже движение.

Ольга Волокитина: Он аналитическим умом нашел образ для разных культур.

Ирина Николаева: … по духу оставаясь очень «русским» явлением. То есть я хочу сказать, что он занял своё место и в русской культуре, а точнее в том русском культурном потоке, который тогда существовал. Потому что тогда существовал этот русский поток смыслов и надежд, который после революции как-то смог пребывать, -  очень по-разному пребывать и существовать и в советской России, и в эмиграции, -  присутствуя в поэзии, и в живописи, и в музыке. И особенности времени распорядились этими потоками, - повторяю, их смыслами и надеждами, - довольно жестоко.   Но и сейчас поиски протокультуры остаются актуальными.   Дом  художников недавно организовал совершенно фантастический концерт Сергея Старостина и других музыкантов, работающих с фольклором. Я очень жалею, что я вас, Ольга, не пригласила, потому что я думаю, вам было бы это очень интересно. Там выступал Сергей Старостин вместе с  другими музыкантами, которые работают с прото-фольклором. Они создали совершенно новый инструмент, который воспроизводит на сцене звук колоколов. Работают со всеми тибетскими музыкальными инструментами…

Евгений Морошкин: Это разные ребята, те, которые работают с тибетскими инструментами, - это не группа Сергея Старостина. Но в целом, конечно, они представляют одно направление сегодняшней культуры. Оно связано с фольклором, настоящим, который не подвергался никакой европеизации, никакой профессиональной обработке. Его конечно еще надо найти, но, во всяком случае, лет тридцать назад мы его еще записывали, а в каких-то местах и сейчас еще записывают, это всё можно услышать.

Ирина Николаева:  Фестиваль, в рамках которого был организован концерт,  назывался «Русь-Тибет», - его смысл был как раз в поисках пересечений культур ради обнаружения их единых основ. После концерта я вспомнила, что в библиотеке нашей школы есть книжка Льва Николаевича Гумилева, которая посвящена темам старобурятской живописи. Интереснейший материал, я читала даже и во второй раз с неослабевающим вниманием. Сквозная тема - всё та же тема вечно воспроизводящей  себя жизни, только там другой материал, и, рассматривая сюжеты и каноны бурятской живописи, Л.Н. Гумилёв доказывает, что эти  каноны призваны хранить память о лицах, которые неразрывно и прикровенно связаны с реальной историей Тибета и тибетских правил жизни.

Ольга Волокитина: А почему бы нет? Но опять же – это традиция общекультурная. В Европе тоже на всех фресках были изображены исторические персонажи. И даже китайские портреты,  – на самом деле, они очень точно воспроизводят человека, который когда-то, в потоках своего времени и своей истории существовал. То есть на самом деле это всё завязано на человеческом восприятии. А вот Рерих нашел точку для соприкосновений природы и культуры, и отобразил её найденными им  живописными приемами.

Ирина Николаева:  С другой стороны, он творчески засвидетельствовал, насколько труден, но глубок и плодотворен вот этот путь единения культурных традиций.

Ольга Волокитина: А у меня такой вопрос: насколько помню, в Америке все-таки он не достиг такого понимания. Его принимали уже на другом уровне, на уровне Белого Дома, но целостного понимания как будто не случилось…

Ирина Николаева:  Это не совсем так. Есть такая газета «Время новостей», я ее периодически читаю, она довольно интересная, - у нее весьма качественный отбор информационных материалов. И там как раз была заметка, которая свидетельствовала о том, что об идеях Рериха в Америке помнят. 

Ольга Волокитина:Но это тогда, а сейчас?

Ирина Николаева: И сейчас они это вспоминают. Ну, по крайней мере, к такому выводу можно было прийти, знакомясь с этой заметкой.

Евгений Морошкин: Насколько я знаю, вначале, при его приезде в начале двадцатых годов, это вызвало эйфорию такую в Америке, а потом уже как-то стали замалчивать, затирать уже к началу тридцатых годов.

Ирина Николаева: В тридцатых годах в Америке наступила великая депрессия. Но факт остаётся фактом: сейчас,  в 2010 году московская газета публикует заметку о том, как Рерих передавал свои документы американскому Белому Дому.  Тем не менее, я думаю, что неправомерно вот так напрямую сопоставлять…  Надо очень тщательно разбираться с этими непростыми,  непростыми для всех, - для России, для Европы, для Америки, - тридцатыми годами прошлого века.

Я думаю, что гениально чуткий Даниил Андреев почувствовал уже тогда эту тенденцию к глобализации, он же пишет об этом буквально в первой главе «Розы Мира». И это – один из исходных моментов для его размышлений и для его интуиций. Но в русской культуре попытки охватить целостность природного, исторического и культурного процесса были и до него. Достаточно вспомнить Алексея Хомякова и его «Семирамиду. Да, в сущности, не только его...

Так что для нас поиски оснований культурного синтеза – это, так сказать, естественноисторическая тенденция.  Она всегда находила отклик у образованных русских людей и была оплотом самосознания русской интеллигенции. Она то ослабевает, то проявляется с новой силой, но  существует. Хотя, конечно, нельзя сбрасывать со счетов годы революции, гражданской войны, репрессий, а потом  невероятное напряжение Великой Отечественной войны и вновь пережитых репрессий. Репрессий, направленных уже конкретно против проявлений в текстах и размышлениях так называемого «космополитизма»: поиски оснований культурного синтеза «переодели» в новую идеологическую форму и... запретили. Но по сути это идеологическое «переодевание» позволило  извратить и пресечь традицию. Всё это вместе взятое, конечно же, многое нарушило в естественном порядке развития самосознания русской и советской интеллигенции.

На самом деле Россия, - к началу 20 века, - не идеологически и социально, но ментально была готова воспринять эту идею интеграции культур как творческое начало развития, - в том числе через искусство и его формы. И, между прочим, там еще Елена Блаватская сыграла  большую, и, видимо, политически значимую роль,  потому что Елена Блаватская…  – она ведь была первой, кто добровольно сменил подданство Российской империи на американское гражданство. Так что всё было очень непросто. А американцы, они только сейчас к этому приходят, у них был длительный и свой собственный опыт культурных взаимодействий. Но они пытливо и внимательно изучают русский опыт. В Америке интерес  к России есть.

Ольга Волокитина: Может, это неохваченный рынок? У них уже такое смешение культур, - там индийцы в математике у них подвязаны, кто-то еще…

Ирина Николаева: Нет, они интересуются русской культурой,  -  и это при том, что делать это им не так уж и легко. Периодически я пытаюсь за развитием этого интереса следить. Вот недавно читала журнал «Иные берега», - довольно интересный журнал о судьбах русской культуры и, в частности,  её бытовании и  восприятии за рубежом. В одном из номеров, -«Иные берега», 2010 № 4 (16), - было опубликовано интервью с Салли Стоксдейл, американской исследовательницей и преподавателем Католического  колледжа в Балтиморе.  В Интернете интервью можно посмотреть по ссылке   http://www.inieberega.ru/node/210 . Г-жа Стоксдейл  читает студентам спецкурс по русскому Серебряному веку,   т.е. пытается рассказать студентам, например, о Владимире Соловьеве. И пишет диссертацию, посвящённую  сравнительному анализу южноамериканской плантации Пальмира (штат Миссисипи) и имения Языковых в Симбирской губернии в период освобождения рабов в США и крепостных крестьян в России.  Потому что 19 век и у нас, и в Америке – это очень интересное время, давшее свои ростки в будущее.  И такая форма исследований оказывается очень продуктивной, она действительно продуктивна, тут ничего не скажешь.

Ольга Волокитина: Это у них просто неосвоенное информационное поле, поэтому они его сейчас ощупывают активно.

Ирина Николаева: Возможно. Но разве  в таких исследованиях не отбирают зёрен, которые, попадая в политическую почву, прорастают своевременными и рациональными решениями? Как понимать   выражение «освоение информационного поля»? У нас понимают буквально – овладение пространством. Это пространство или «поле» может быть и «диким», - важны гарантии того, что поле кому-то принадлежит. А в Америке, - как мне представляется по литературе, с которой я имела возможность знакомиться, а также по отзывам моих корреспондентов, которые там живут, - это овладение знанием и информацией, а значит, взращивание на этом  «информационном поле» смыслов, ценностей, отношений.  А потом…   потом  это еще и превращение их в «свои» смыслы, ценности, отношения… То есть, я хочу сказать, что  в данном случае,  «освоить» значит не «присвоить», а познакомиться, узнать, «сделать своим». И часто именно поэтому в Америке интеллектуальный опыт, опыт размышлений и исследований культивируется, а у нас -  отчуждается, причём отчуждается как от носителей этого опыта, так и от тех, кто им мог бы воспользоваться. Это как бы та дань, которую мы платим за отказ от ценностей нашего исторического пути. А потом мы удивляемся проигрышам в  ведущихся вокруг нас информационных войнах…

И поэтому процессы развития, которые сейчас активно формируют будущее, в Америке и России идут как бы с «разным знаком». В Америке от этапа «смешения» культур пытаются найти информационные пути к их «синтезу». А мы,  наоборот,  от уже имевшейся социальной и культурной базы для естественного синтеза культур, - пройдя через все мыслимые и немыслимые перетряски самосознания и пропустив этап открытой информационной обработки знания и опыта многих поколений русской культуры, - пришли к печальному итогу и находимся на пороге потери самих себя как исторически активного сообщества.  Возможно, я сгущаю краски, но, судя по «информационным волнам», которые бушуют вокруг нашего существования, это так и есть. А проверить это с цифрой в руке как-то никто  не собирается. Ну не оцифровывается наш опыт никак. А жаль.   

Но я вернусь к интервью с американской исследовательницей. Её спрашивает корреспондент: ну, а как студенты? А, - отвечает она, - студенты ничего не понимают. Но я очень постепенно и понемногу пытаюсь пробудить их интерес.

Евгений Морошкин:  Вот если бы они поняли, что это им даст в жизни, вот это знание…

Ирина Николаева: Да, они бы напряглись.

Евгений Морошкин: А пока нет связи.

Ирина Николаева: Важнейший вопрос студентов о культурном синтезе в понимании Владимира Соловьева, - зачем он был нужен? Зачем нужно было размышлять об этом? И преподаватель не всегда знает на него ответ…

Ольга Волокитина: Они же рационалисты.

Ирина Николаева: Скорее – прагматики. Как раз в этой области нам и не хватает какой-то культурной нормы рациональности, на которую можно было бы ориентироваться

Евгений Морошкин: Я думаю, что эта задача не стоит перед ними. А диссертации, – у нас тоже много каких диссертаций писалось за все годы советские, если бы их все опубликовать, то это было бы огромное богатство. Ну, вот они существовали сами по себе. И главное, что это считалось вроде бы в порядке вещей: вот написал человек диссертацию, и всё, и этим достиг цели.

Ирина Николаева: Да, потому что идея человека была ограничена на самом деле только социальным статусом. В сущности, социальный статус был самым главным, он был той твердой почвой, став на которую, человек мог почувствовать себя уверенно среди своих коллег и перед будущим, перед своими детьми… Это, конечно, правильно, но идею человека и призвание человека этим ограничить нельзя. Конечно, предполагалось, что, защитив диссертацию и обретя новый статус, он должен был расти, но врастал-то он только в социальную и культурную политику государства, а оно всегда поиски истин ограничивало самим собой и требовало подчинить их своим целям эффективности. Учтите еще и разницу в приложениях технических и гуманитарных знаний. И сделайте поправку на то, что  истины не всегда ведут к эффективности. Положение учёного, поэтому, оказывалось двойственным. Получалось, что, защищая диссертацию, вроде бы он обретал твёрдую почву, которая на поверку часто оборачивалась заасфальтированной дорогой, а на асфальте творческий рост, - по большому счёту, - невозможен. Возможно общение, обмен идеями, это и происходит. Но не менее актуален сейчас, я думаю, и поиск почвы для сбрасывания в неё обретённого нами опыта и его зёрен, уже отделённых от плевел.  Мы все ищем новую землю и новое небо. Мы ищем землю, в которой мы сами и зёрна наших долгих жизней могли бы пустить корни, расцвести и принести новый плод.

Ольга Волокитина:  И всё это называется поиск идеи…

«Последнее редактирование: 24 Июль 2013, 22:15:54, Е. Морошкин»

« #4 : 16 Сентябрь 2011, 12:39:28 »
Гигантский труд - по распечатке текста с аудиозаписи. Огромный респект тем, кто это сделал.
И огромный респект тем, кто задумал и осуществил эти беседы.
Файлы с картинами О. Волокитиной, выложенные Евгением Морошкиным, - все - скачала и сохраняю в своей коллекции: личность такого художника, разумеется, чрезвычайно интересна.
((Предвкушаю превосходные выходные - с неспешным чтением, вчувствованием, "внутренними диалогами")).
Вопрос - где-то выложена аудиозапись бесед? Извинения - если пропустила.

Путинцева Т
«Последнее редактирование: 16 Сентябрь 2011, 12:44:40, КАРР»

« #5 : 18 Сентябрь 2011, 20:54:58 »
Аудиозапись не выкладывалась. Писали на кассетный диктофон и запись была такого качества, что размещать ее нельзя, да и оцифровывать трудно. Поэтому перевели в письменный вид, при этом пришлось кое-где приблизить к письменному стилю речи. Мне кажется, такой метод работы себя не оправдал, и в дальнейшем мы будем размещать аудиозаписи (теперь у меня уже есть цифровой диктофон).

____________________________________
Пою, когда гортань сыра, душа – суха,
И в меру влажен взор, и не хитрит сознанье.
О. Мандельштам

« #6 : 19 Сентябрь 2011, 12:33:55 »
Понятно, спасибо.

Путинцева Т


Рейтинг@Mail.ru Союз образовательных сайтов Яндекс.Метрика