Перекличка вестников
Максимилиан Волошин (поэзия, вестничество)

0 Участников и 1 гость просматривают эту тему.

Я начал размещать в библиотеке избранные произведения М. Волошина:

Будут выложены также венки сонетов, поэмы «Святой Серафим» и «Россия»,  некоторые статьи из книги «Лики творчества», фрагменты работы «Живое о живом» Марины Цветаевой. В совокупности всё это достаточно определенно представит его личность и творчество.

На мой взгляд, М.Волошин – один из наиболее прямых предшественников Д.Андреева и в поэтике и в мироощущении. Можно непосредственно это наблюдать в образных и эмоциональных соответствиях: некоторые его стихи 20-х годов – такие как «Дикое Поле», «Китеж», «Владимирская Богоматерь» – по своей поэтической интонации предвосхищают многое из «Русских богов». Но за образной и языковой преемственностью просматривается и более глубокое, духовное родство.

С самого начала Волошин определился как поэт-мистик, равно открытый как наитиям собственного подсознания, так и накопленной Европой и Востоком мистической культуре. Многих современников приводила в недоумение пестрота его интересов, хотя все отдавали должное его эрудированности и остроте ума. Лишь немногие за этим видели цельность, всеохватность его личности. Об этапах своего духовного становления Волошин писал в автобиографии:

Два года студенческой жизни в Москве оставили впечатление пустоты и бесплодного искания. В 1899 году я был выслан в Феодосию за организацию студенческих беспорядков. Потом уехал в первый раз за границу: в Италию, Швейцарию, Париж, Берлин (…) возвращаясь, был арестован, привезен в Москву и выслан в Среднюю Азию.

Полгода, проведенные в пустыне с караваном верблюдов, были решающим моментом моей духовной жизни. Здесь я почувствовал Азию, Восток, древность, относительность европейской культуры.

Это был 1900 год – год китайского пробуждения. Сюда до меня дошли «Три разговора» и «Письмо о конце всемирной истории» Вл. Соловьева, здесь я прочел впервые Ницше. Но надо всем было ощущение пустыни – той широты и равновесия, которые обретает человеческая душа, возвращаясь на свою прародину.

Здесь же создалось решение на много лет уйти на запад, пройти сквозь латинскую дисциплину формы.

С 1901 года я поселился в Париже. Мне довелось близко познакомиться с Хамбу-ламой Тибета, приезжавшим в Париж инкогнито, и прикоснуться, таким образом, к буддизму в его первоистоках. Это было моей первой религиозной ступенью. В 1902 году я так же близко соприкоснулся с католическим миром, во время моего пребывания в Риме, и осознал его как спинной хребет всей европейской культуры.

Затем мне довелось пройти сквозь близкое знакомство с магией, оккультизмом, с франкмасонством, с теософией и, наконец, в 1905 году встретиться с Рудольфом Штейнером, человеком, которому я обязан больше, чем кому-либо, познанием самого себя.

(…) В моих странствиях я никогда не покидал пределов древнего средиземноморского мира: я знаю Испанию, Италию, Грецию, Балеары, Корсику, Сардинию, Константинополь и связан с этими странами всеми творческими силами своей души.


За многообразие интересов Волошина, за сложной внутренней эволюцией только немногим тогда были видны его внутренняя органичность и целенаправленность пути. В числе этих немногих – Е.Герцык и М.Цветаева:

Вся эта французская пестрядь, рухнувшая на нас, только на первый взгляд мозаична – угадывался за ней свой, ничем не подсказанный Волошину опыт. Даром, что он в то время облекался то в слова Клоделя, то в изречения из «Бхагаватгиты» по-французски…

(Их воспоминаний Е.Герцык)

…Вся его душа – прежде всего – сосуществование, которое иные, не глубоко глядящие, называли мозаикой, а любители ученых терминов – эклектизмом. То единство, в котором было все, и то все, которое было единством.

…………………………………

Этого человека чудесно хватило на все, все самое обратное, все взаимно-исключающееся, как: отшельничество – общение, радость жизни – подвижничество. Скажу образно: он был тот самый святой, к которому на скалу, которая была им же, прибегал полечить лапу больной кентавр, который был им же, под солнцем, которое было им же.


(М.Цветаева. «Живое о живом»)

Эта цельность проявилась и в его человеческом поведении; в изложении Цветаевой очень ясно прослежена связанность его эстетических воззрений с их практическими проявлениями, и далее – с его позицией в период гражданской войны:

Отношение его к людям было сплошное мифотворчество, т. е. извлечение из человека основы и выведение ее на свет. Усиление основы за счет «условия», сужденности за счет случайности, судьбы за счет жизни. (…) Острый глаз Макса на человека был собирательным стеклом, собирательным – значит зажигательным. Все, что было своего, то есть творческого в человеке, разгоралось и разрасталось в посильный костер и сад. Ни одного человека Макс – знанием, опытом, дарованием – не задавил. Он, ненасытностью на настоящее, заставлял человека быть самим собой.

…………………………………………………

Человек и его враг для Макса составляли целое: мой враг для него был часть меня. Вражду он ощущал союзом. Так он видел и германскую войну, и гражданскую войну, и меня с моим неизбывным врагом – всеми. Так можно видеть только сверху, никогда сбоку, никогда из гущи. А так он видел не только чужую вражду, но и себя с тем, кто его мнил своим врагом, себя – его врагом. Вражда, как дружба, требует согласия (взаимности). Макс на вражду своего согласия не давал и этим человека разоружал. Он мог только противо-стоять человеку, только предстоянием своим он и мог противостоять человеку: злу, шедшему на него.

Думаю, что Макс просто не верил в зло, не доверял его якобы простоте и убедительности: «Не все так просто, друг Горацио…» Зло для него было тьмой, бедой, напастью, гигантским недоразумением – du bien mal entendu – чьим-то извечным и нашим ежечасным недосмотром, часто – просто глупостью (в которую он верил) – прежде всего и после всего – слепостью, но никогда – злом. В этом смысле он был настоящим просветителем, гениальным окулистом. Зло – бельмо, под ним – добро.

Всякую занесенную для удара руку он, изумлением своим, превращал в опущенную, а бывало, и в протянутую. (…) И будь то (…) несостоявшийся наскок на него Репина,(…) или, позже, распря русских с немцами, или, еще позже, белых с красными, Макс неизменно стоял вне: за каждого и ни против кого. Он умел дружить с человеком и с его врагом, причем никто никогда не почувствовал его предателем, себя – преданным, причем каждый (вместе, как порознь) неизменно чувствовал всю исключительную его, М.В., преданность ему, ибо это – было. Его дело в жизни было – сводить, а не разводить, и знаю, от очевидцев, что он не одного красного с белым человечески свел, хотя бы на том, что каждого, в свой час, от другого спас. (…)

Миротворчество М.В. входило в его мифотворчество: мифа о великом, мудром и добром человеке.


Не удивительно, что такая позиция привлекла к себе пристальное внимание Даниила Андреева: для него Волошин был чуть ли не единственным из современников, к кому он испытывал настоящее почтение. Не прошел мимо внимания Андреева и опыт миропознания и самопознания Волошина. В конечном счете всей совокупностью своих произведений Волошин выстроил собственную картину мира, соприкасающуюся со многими культурными, богословскими, философскими ориентирами, но ощутимо самостоятельную, где каждая ассоциация и скрытая цитата выверена собственным интуитивным критерием истинности. По своему масштабу и всеохватности ее можно считать ближайшим подступом к картине мира Андреева. Можно найти множество поразительных соответствий, и не только в умопостроениях, но и собственно в личном трансфизическом опыте.

Обнаруживается, что им обоим доводилось совершенно самостоятельно проникать в одни и те же области духовного космоса, получать сходные знания и почти одинаковым образом их дешифровывать. Такие моменты выражены у них по-разному и совершенно по-разному располагаются в их системах мироздания. Иногда, впрочем, поражает почти буквальное совпадение в словах и в ощущениях, ими вызываемых.

Приведу, почти наугад, несколько примеров.

У Андреева:

Мне было почти невозможно понять странную и скорбную весть о том, что в макробрамфатурах нашей Галактики существует материальный слой, где есть пространство, но нет времен (…). Это – страдалище великих демонов, царство темной вечности, но не в смысле бесконечно длящегося Времени, а в смысле отсутствия всяких времен. Такая вечность не абсолютна, ибо время может возникнуть и там, и именно в этом – одна из задач огромных циклов космического становления. Потому что возникновение времен сделает возможным освобождение из этого галактического ада великих страдальцев, заключенных там.

О том же у Волошина:

                Посмотри на этот малый сгусток
                Тусклых солнц
                И стынущих планет;
                Этих звезд морозные метели –
                Только вихри пыльного потока,
                Леденящего
                И гасящего жизни
                И с собою увлекающего в бездну
                Безвозвратного небытия.
                Этот мертвый мир,
                В котором
                Всё распадается,
                Ничто не создается, –
                Этот мир
                Был создан
                Из чистейшей
                Славы Божьей!
                Ни одна частица
                Не должна погибнуть и погаснуть.
                ………………………………
                Человек же должен плоть расплавить
                И спасти Архангела – Денницу
                От смертельных вязей вещества.


(Текст, не вошедший в окончательную редакцию поэмы «Святой Серафим»)

Очень сходно выражено проявление в психике людей инспираций Велги. У Волошина (стихотворение «Петроград»):

                Как злой шаман, гася сознанье,
                Под бубна мерное бряцанье,
                И опоражнивая дух,
                Распахивает дверь разрух –
                И духи мерзости и блуда
                Стремглав кидаются на зов,
                Вопя на сотни голосов,
                Творя бессмысленные чуда, –
                И враг, что друг, и друг, что враг –
                Меречат и двоятся… – так
                Сквозь пустоту державной воли,
                Когда-то собранной Петром,
                Вся нежить хлынула в сей дом
                И на зияющем престоле,
                Над зыбким мороком болот
                Бесовский водит хоровод…



Еще яснее мысль выражена в первоначальном варианте начала стихотворения:

                Как злой шаман, гася дыханье
                И опоражнивая дух,
                Распахивает внутрь сознанья
                Дверь исступлений и разрух,
                И бесы ярости и блуда
                В наш мир кидаются на зов…



У Андреева (из поэмы «Рух»):

                Чует Русь, как волю, разум
                Бьет озноб.
                Нечисть выпрыгнула сразу
                Вдоль всех троп.
                Кычет, манит в яр да в топи,
                В тряс и колч пустых арайн, –
                По ночам – возня и топот
                Вдоль посадов и окрайн…

                ……………………………

                Нечто лютое вошло
                В сердце каждое:
                Обнажает дно и тло,
                Бесит жаждою;
                Колобродит напролом
                В сонмах душ оно,
                И боярство – бить челом
                Едет в Тушино.

                ……………………

                От дракона, от колосса
                Умирающей державы
                Тени детищ стоголосых
                Рвутся вширь:
                Каждый – алчный, многоглавый,
                Каждый – хочет, жаждет, нудит
                Пить, упав к народной груди,
                Как упырь.




Еще приведу практически совпадающие взгляды двух мыслителей на проблему, ставшую одной из центральных в «Розе мира». В статье «О себе самом» Волошин приближается к ней постепенно:

…Художник должен знать законы роста. Это сближает задачи живописца с задачами естественника. Раз мы это поняли и приняли, мы не можем отрицать, что в истории европейской живописи в эпоху Ренессанса произошел горестный сдвиг и искажение линии нормального развития живописи. Точнее, этот сдвиг произошел не во времена Ренессанса, а в эпоху, непосредственно за ним последовавшую. При Ренессансе опытный метод исследования был прекрасно формулирован Леонардо. Но на горе живописцев, этот метод не был тогда же воспринят наукой, а был принят два поколения спустя в формулировке не художника, а литератора Фр.Бэкона. Это обстоятельство обусловлено, конечно, самим складом европейского сознания.

Таким образом, экспериментальный метод попал из рук людей, приспособленных и природой и профессией к эксперименту, к опыту и наблюдению, в руки людей, конечно способных к очень точному наблюдению, но никогда не развивавших и не утончавших своих естественных чувств восприятия, что привело в первую очередь к горестному дискредитированию «очевидности», но через это и к неисправимому разделению путей искусства и науки.

Правда, в области научного познания это привело к созданию различных механических приспособлений для точного определения мер и веса…


Перед нами, таким образом, одна из основополагающих мыслей «Розы мира» – о двух главных направлениях в развитии цивилизации – духовном и техническом, и о том перепутьи, на котором оказалась Европа в эпоху Возрождения.

У Андреева так охарактеризованы этапы их расхождения:

С начала 17 века преобладание тенденции ко второму пути развития и стремительное угасание потенций первого пути становятся уже предельно ясными.

Второй путь развития характеризуется несколькими особенностями. Во-первых, резко и полностью разрывается связь между наукой, то есть познанием окружающего мира, и какой-либо духовностью. Духовность окончательно отбрасывается в область богословия, культа, мистической философии и искусства, то есть в ту область, на которую наука не обращает ни малейшего внимания, лишь гораздо позднее начиная изучать ее со своих же научных позиций. Во-вторых, методика познания сужается до скрупулезной эмпирики и чисто рассудочных обобщений эмпирически добытого материала. В-третьих, научная деятельность как таковая полностью эмансипируется от каких бы то ни было связей с практической этикой: корыстность или бескорыстность мотивов, порочность или добродетельность ученого не имеют больше никакого отношения к плодотворности его занятий.

……………………………………………

…Протестантизм, в сущности, оказался очередной ступенью общего, с раннего Ренессанса начавшегося и через гуманизм прошедшего движения – так сказать, «обезрелигиозивания» жизни (…). Следующей после Реформации ступенью этого процесса послужили эмпирическая философия в Англии, развитие наук, эмансипировавшихся от религии и этики; затем – энциклопедисты (…). Далее последовала ступень научно-философского материализма и, наконец, в 20 веке достигнут конец лестницы в виде возведения одной из разновидностей материализма в ранг государственного, всеобщеобязательного учения и его догматизация.

………………………………………………

От всех явлений духовного и интеллектуального ряда, даже от чистой науки, в значительной степени движимой чувством жажды познания, техника отличается одним: она не может не быть насквозь утилитарной. Психика людей, повседневно работающих в технике, над техникой, с техникой, приучается ко всему на свете подходить с критерием практической полезности. Если человек не сумеет сам заметить эту опасность, если он не отгородит глухой стеной ту сферу своей жизни и деятельности, где властвует техника, от остальных сфер своей жизни и души, он превращается в духовного калеку, духовного импотента, духовного слепца. Нет лучшего способа угасить в себе проблески чего бы то ни было духовного; нет более верного пути к выхолащиванию психики от понимания искусства, от любви к природе, от тяготения к религии, от тоски по мировой гармонии, от жажды любви.


Вокруг этого же круга вопросов строится и вся концепция цикла «Путями Каина». «Конец лестницы» выглядит у Волошина так:

                С таким же исступлением, как раньше
                В себе стремился выжечь человек
                Всё то, что было плотью, так теперь
                Отвсюду вытравлял заразу духа,
                Охолощал не тело, а мечту,
                Мозги дезинфицировал от веры,
                Накладывал запреты и табу
                На всё, что не сводилось к механизму:
                На откровенье, таинство, экстаз…
                Огородил свой разум частоколом
                Торчащих фактов, терминов и цифр…


                («Таноб»)

                Машина научила человека
                Пристойно мыслить, здраво рассуждать.
                Она ему наглядно доказала,
                Что духа нет, а есть лишь вещество,
                Что человек – такая же машина,
                Что звездный космос – только механизм
                Для производства времени, что мысль –
                Простой продукт пищеваренья мозга,
                Что бытие определяет дух,
                Что гений – вырожденье, что культура –
                Увеличение числа потребностей,
                Что идеал –
                Благополучие и сытость,
                Что есть единый мировой желудок
                И нет иных богов, кроме него.


                («Машина»)


В другой стороны, много родственного можно найти и в светлых, духовно наполненных образах двух поэтов, на них явно воздействовали одни и те же светлые инспирации и находили схожий эмоциональный отклик. Интересно с этой позиции рассмотреть и пантеизм Волошина, и прароссианский колорит произведений 20-х годов (но проявлявшийся и раньше), взгляд на русскую историю, его отражения готических образов (цикл «Руанский собор» и др.), сферу подсознательных творческих импульсов («Сон», «Подмастерье») и, конечно, концепцию «Неопалимой Купины». В искусствоведческих эссе и публицистике он также раскрывается мыслителем, воздвигающим собственный миф, во многом созвучный «Розе мира». Отдельная тема – живопись Волошина, до сих пор по-настоящему не исследованная, в которую постепенно из поэзии перемещался центр его пантеистического и лирического высказывания.

____________________________________
Пою, когда гортань сыра, душа – суха,
И в меру влажен взор, и не хитрит сознанье.
О. Мандельштам
«Последнее редактирование: 01 Декабрь 2014, 03:06:57, ВОЗ»


Рейтинг@Mail.ru Союз образовательных сайтов Яндекс.Метрика