Искусство слова
Братья-Поэты (наши встречи сквозь время)

0 Участников и 1 гость просматривают эту тему.

Но не нарушит ли это цельности течения мысли в ветке, которая уже сложилась?
Она ещё не сложилась. Только пытается... Продолжи, пожалуйста.

__________________________________________
Преображение хаоса в космос – это и есть культура.
"Дикой Америке" интернета нужны свои пионеры, свои безумные мечтатели.
Ярослав Таран
«Последнее редактирование: 23 Июнь 2011, 12:19:52, Ярослав»

Евгений, очень рада Вас видеть в этой ветке! Давно ждала, когда Вы здесь появитесь. И не только здесь - хотелось бы видеть Ваши отклики повсюду и чем чаще, тем лучше. Пусть даже будут просто ссылки - ссылки - это взаимосвязи, каркас любого искусства и этой ветки в частности.

У нас тут не склад - ничего сложившегося нет, ветки - живые, и чем больше на них новых, свежих побегов, тем ветка удачнее, ближе к замыслу, который не статичен, но формируется вместе с ростом и развитием.

Так что жду продолжения и реализации Ваших задумок. Чем дальше развиваешь мысль, тем больше становится мыслей.

___________________________________
Красота – это память о лице Бога.
Александра Таран

К посту 29:




Вечер. Золотой плес. И. Левитан




М. Волошин

          Святая Русь

Суздаль да Москва не для тебя ли
По уделам землю собирали,
Да тугую золотом суму?
В сундуках приданое копили,
И тебя невестою растили
В расписном да тесном терему?

Не тебе ли на речных истоках
Плотник-Царь построил дом широко —
Окнами на пять земных морей?
Из невест красой, да силой бранной
Не была ль ты самою желанной
Для заморских княжих сыновей?

Но тебе сыздетства были любы —
По лесам глубоких скитов срубы,
По степям кочевья без дорог,
Вольные раздолья да вериги,
Самозванцы, воры да расстриги,
Соловьиный посвист да острог.

Быть Царевой ты не захотела —
Уж такое подвернулось дело:
Враг шептал: развей да расточи,
Ты отдай казну свою богатым,
Власть — холопам, силу — супостатам,
Смердам — честь, изменникам — ключи.

Поддалась лихому подговору,
Отдалась разбойнику и вору,
Подожгла посады и хлеба,
Разорила древнее жилище,
И пошла поруганной и нищей,
И рабой последнего раба.

Я ль в тебя посмею бросить камень?
Осужу ль страстной и буйный пламень?
В грязь лицом тебе ль не поклонюсь,
След босой ноги благословляя, —
Ты — бездомная, гулящая, хмельная,
Во Христе юродивая Русь!




А. Башлачев, В чистом поле дожди косые...

http://rmvoz.ru/lib/audio/bashlachjov_dozhdi_kosye.mp3





Видение отроку Варфоломею. М. Нестеров




П. Кашин, Няня
Няня - Павел Кашин





Неутешное горе. И.Крамской




Д. Андреев

   Василий Блаженный

                    Во имя зодчих - Бармы и Постника


На заре защебетали ли
По лужайкам росным птицы?
Засмеявшись ли, причалили
К солнцу алых туч стада?..
Есть улыбка в этом зодчестве,
В этой пестрой небылице,
В этом каменном пророчестве
О прозрачно-детском "да".

То ль - игра в цветущей заводи?
То ль - веселая икона?..
От канонов жестких Запада
Созерцанье отреши:
Этому цветку - отечество
Только в кущах небосклона,
Ибо он - само младенчество
Богоизбранной души.

Испещренный, разукрашенный,
Каждый столп - как вайи древа;
И превыше пиков башенных
Рдеют, плавают, цветут
Девять кринов, девять маковок,
Будто девять нот напева,
Будто город чудных раковин,
Великановых причуд.

И, как отблеск вечно юного,
Золотого утра мира,
Видишь крылья Гамаюновы,
Чуешь трель свирели, - чью?
Слышишь пенье Алконостово
И смеющиеся клиры
В рощах праведного острова,
У Отца светил, в раю.

А внутри, где радость начисто
Блекнет в сумраке притворов,
Где от медленных акафистов
И псалмов не отойти -
Вся печаль, вся горечь ладана,
Покаяний, схим, затворов,
Словно зодчими угадана
Тьма народного пути;

Будто, чуя слухом гения
Дальний гул веков грядущих,
Гром великого падения
И попранье всех святынь,
Дух постиг, что возвращение
В эти ангельские кущи -
Лишь в пустынях искупления,
В катакомбах мук. Аминь.





Московский дворик. В.Поленов


Русь в "Перекличке вестников"

Выпуск 1.  Афанасий Фет, Александр Блок
Выпуск 11.  Осип Мандельштам, Даниил Андреев, Максимилиан Волошин
Выпуск 41.  Иван Бунин, Анна Ахматова, Александр Блок
Выпуск 69.  Александр Блок, Владимир Набоков

Выпуск 104.  Максимилиан Волошин, Лариса Патракова, Марина Цветаева
Выпуск 128.  Иван Бунин, Лариса Патракова, Александр Блок
Выпуск 133.  Сергей Есенин, Александр Блок
Выпуск 175.  Мария Петровых, Арсений Тарковский, Александр Блок

Выпуск 183.  Фёдор Сологуб, Даниил Андреев
Выпуск 201.  Марина Цветаева, Даниил Андреев
Выпуск 207.  Арсений Тарковский, Даниил Андреев, Лариса Патракова
Выпуск 212.  Александр Блок, Анна Ахматова

Выпуск 252.  Иван Бунин, Сергей Есенин, Лариса Патракова
Выпуск 270.  Георгий Адамович, Сергей Есенин
Выпуск 281.  Александр Блок, Марина Цветаева
Выпуск 325.  Сергей Есенин, Фёдор Сологуб, Даниил Андреев

Выпуск 357.  Вячеслав Иванов, Лариса Патракова
Выпуск 439.  Иван Бунин, Александр Блок, Лариса Патракова
Выпуск 514.  Александр Блок, Марина Цветаева, Даниил Андреев
Выпуск 616.  Сергей Есенин, Николай Клюев

___________________________________
Красота – это память о лице Бога.
Александра Таран
«Последнее редактирование: 27 Ноябрь 2014, 05:30:13, ВОЗ»

I'LL MEET YOU AT MIDNIGHT - SMOKIE (HD)






Гунадаса Амарасекара



                                                         ВЕЧЕР, ДОЖДЬ И ПИСЬМО


Как же написать? Прошло уже полдня, а Пиясома так и не решил, что же он напишет ей. Он захотел освежиться и вышел умыть лицо. Вернулся, бросил полотенце на створку окна и зашагал по комнате.

Сегодня он получил от нее письмо. Она писала по два письма в месяц и ни разу не пропустила срока. Он аккуратно отвечал, и это никогда не было для него затруднительным. А сегодня… Нет, нужно еще раз перечесть ее письмо. Он вынул из портфеля конверт, сел на кровать, прислонившись спиной к стене. Пробежав глазами несколько строк, он медленно поднял голову и задумался. Взгляд его машинально скользил по комнате. Вдруг он заметил, что оставил дверь приоткрытой. Он встал, подошел к двери и закрыл ее. Потом снова сел на кровать, теперь с ногами, и стал читать дальше.

У Пиясомы длинная и узкая комната с большим окном. У окна стоит кровать. Окно открыто, и сейчас хорошо виден большой кусок неба. На нем собираются местами черные октябрьские тучи. Они медленно сползаются, и пока еще трудно сказать, когда начнется дождь. Да Пиясома и не думает о дожде, не замечает, как потемнело небо, - он весь ушел в свои мысли.

С той минуты, как он получил это письмо, он думает, что нужно немедленно ответить, но не знает как. То, что прежде было так легко, сделалось вдруг почти невозможным! Сколько сомнений, сколько противоречивых мыслей возникло вдруг!

Первым чувством, когда он прочитал строчки ее письма, была радость, острая и такая бурная, словно он копил и сдерживал ее в душе, пока она не вылилась обильным потоком. Но он сразу же почувствовал и другое: робость рождала сомнение, а стыдливость делала его нерешительным.

Пиясома опять вернулся к началу письма. В который раз прочитал обращение: «Дорогой Сома-айа…». «Дорогой…», «дорогой…». Она впервые так назвала его. Он точно помнит, что раньше она никогда так к нему не обращалась. Никогда… Пиясома вскочил с кровати и бросился к чемодану. Там, в плетеной корзинке, под бумагами, лежали ее письма. Он вынул их и, оглянувшись на дверь, сунул под подушку. Потом закрыл дверь на задвижку и стал перебирать письма одно за другим, не доверяя своей памяти. Нет-нет, он не ошибся. Она еще ни разу не назвала его «дорогой Сома…» Почему же сейчас?.. Ведь должна же быть причина… Пиясома почувствовал, как радость обволакивает его душу. Сердце билось неровно.

Но он тут же остановил себя: и что только он воображает? Ну что особенного в том, что она могла так написать? Ведь Кусума – дочь его тетки, племянница его отца. Разве удивительно, что она пишет своему двоюродному брату «дорогой Сома-айа»? В прошлые каникулы он целый месяц гостил у тетки и проводил все время с Кусумой и ее братом. Кусума младше его на год, она учится в восьмом классе, и тогда она все время звала его «Сома-айа». А уж он вообразил себе…

Пиясома опустил письмо и поглядел в окно, чувствуя, как радость покидает его сердце.

За окном таял солнечный свет, все плотнее и гуще сползались дождевые тучи. Дрожала и раскачивалась верхушка мангового дерева, и Пиясома подумал, что теперь уже дождь близок. 

А что, если он тоже ей напишет «дорогая Кусума-нанги[1]»? Он ни разу еще не осмелился назвать ее так. Только однажды, после долгих колебаний, решился написать «моя добрая Кусума-нанги» и долго еще дрожал из-за этого «моя».
А может быть, как раз после этого «моя» она и написала теперь «дорогой айа»? Может быть, этим словом отозвалось ему ее сердце? – вновь воспрянула в его душе надежда.

За окном подул ветер. Стало свежее. «Сейчас начнется дождь», - подумал Пиясома и снова взял в руки ее последнее письмо. Вот возьму и напишу «дорогая Кусума». Так и напишу, сказал он себе и обрадовался своей неожиданной решимости.

А вдруг письмо попадется ее матери или еще кому-нибудь? Тогда никак не обойтись без расспросов. И по его вине ей придется пережить стыд и смущение. Нет-нет, так писать нельзя. И вдруг она все-таки случайно назвала его «дорогим» - по привычке называть так мать, родственников, подруг? Кто разгадает чужую душу?

Ну, конечно, для нее он прежде всего родственник, и она ласкова с ним, как с братом. А он, глупец, придал всему другой смысл. Стыдно! Он положил письмо на стул и опять стал ходить взад и вперед по комнате.

У Пиясомы очень светлая комната: большое окно пропускает много солнечных лучей. Но сейчас в ней стало сумрачно. Солнце совсем исчезло с неба, сплошь затянутого низкими черными тучами.

Заложив руки за голову и бродя из угла в угол, Пиясома продолжал мрачно размышлять. Пусть так, «дорогой» ничего не значит, но вот дальше… Он взял со стула письмо. «Каждый день я вспоминаю о наших прогулках. И когда хожу по тем знакомым нам местам, мне все время кажется, что мы гуляем вместе. Приедет ли в нам айа в следующие каникулы? Я все время гляжу в календарь: долго ли еще осталось ждать…»

Поставив ногу на перекладину стула, опершись подбородком на руку, Пиясома погрузился в воспоминания. Да, он тоже часто представляет себе, как они гуляют вдвоем, каждый раз выбирая для прогулки новую дорогу.

Сколько разных мест они исходили, сколько открыли красивых уголков! Однажды они с Кусумой решили подняться на гору, у подножия которой стоял их дом, а потом спуститься по противоположному склону. В тот день небо вдруг заволокло вот такими же черными тучами, как сегодня. Он вспомнил, как быстро бежали они назад, боясь, что их застигнет дождь, как в тревоге поглядывали на низкое грозовое небо. Милое воспоминание вызвало прилив теплоты и нежности. Значит, она ждет его. «Я все время гляжу в календарь: долго ли осталось ждать…» Но радостной надежде нужно было еще и еще подтверждений, и словно за этим Пиясома заглянул в конец письма. «Твоя…» Можно было разглядеть, что Кусума начала писать это слово, но потом зачеркнула. «К этому искренне…»[2] – написала она ниже и поставила свое имя. Но все-таки сначала она написала «твоя»! Ведь сказал кто-то: «Человеческие поступки диктуются чувством, разум и логика не смеют опередить его». Значит, сначала она написала так, как чувствует. Лукавая, она хотела, чтобы он узнал об этом: иначе она зачеркнула бы слово так, чтобы он не смог его прочесть. «Я должен в своем письме дать ей понять, что я все разгадал», - и Пиясома направился к письменному столу. Но он не дошел до него и опять стал бродить по комнате. Постоял у кровати, еще походил.

Ненадолго хватило его надежды и уверенности: с новой силой заворошились сомнения в его душе. Пораздумав немного, он решил, что обрадовался понапрасну. Что из того, что она подписала «твоя»? Все друзья и подруги пишут друг другу «твоя», «твой». Если бы она писала своей сестре в Хинатигала[3], она тоже подписалась бы «твоя» и назвала бы сестру «дорогая». А он-то разомлел от собственной глупости! Столько времени зря убил! Но что же ей все-таки написать? Он с досадой плюхнулся на стул и пустым взглядом уставился в стену. «Ах, напишу потом», - решил он наконец. Потом встал, собрал разложенные на постели письма и запихал их назад в чемодан. И тут, точно сраженный болью, повалился на кровать и замер. Сколько времени пролежал он так – без движения, с закрытыми глазами?

Вдруг он услышал звук падающих капель. Пошел дождь. Пиясома слушал легкие и нежные удары капель по земле, по крыше, по створкам раскрытого окна. Он вспомнил, что под дождем осталось его полотенце. Но ему было лень вставать.

Только когда шум дождя стал монотонно ровным, он нехотя встал, подошел к окну, снял полотенце и перевесил его на спинку стула. Капли барабанили по подоконнику: дождь набирал силу. Скоро он превратился в ливень, и сквозь его струю едва проглядывали ветви мангового дерева и крыши соседних домов.

Хотя вода натекала в комнату, Пиясома и не подумал закрыть окно. Ему нравилось слушать, как усиливается дождь. Словно по мере того, как освобождалось небо от тяжести громыхающих, переполненных влагой туч, сползала и с души Пиясомы тягостная забота.

А дождь расходился все пуще. Вода струями лилась с подоконника на пол. Пиясоме пришлось закрыть окно. Он плотно сомкнул створки и долго глядел, как, расплющиваясь, бегут по стеклу дождевые струи. Стекло помутнело, и сквозь него почти не было видно тяжелого низкого неба. Гуще сделался сумрак в комнате. В шуме дождя растаяли все звуки, и весь мир утонул в кромешной мгле ливня. Смутное ощущение счастья родилось в душе Пиясомы. Он не знал причины его и не искал никаких объяснений. Улыбаясь, он задумчиво всматривался в окно и слушал, как новые сладкие грезы просыпались в его душе.

А дождь все лил и лил. Темнело. Пиясоме казалось, что он единственное живое существо в этом бесконечном мире дождя. Вдруг он запел – не песню, а так, какие-то слова: это рвалась наружу его беспричинная радость.

В такт напеву он постукивал пальцами по оконному стеклу. Потом приблизил лицо и приложился к стеклу губами. След губ ясно обозначился на запотевшей поверхности. Ему нужно было двигаться: иначе выразить чувство было невозможно, и он опять заходил по комнате, но, сделав круг-другой, упал на кровать, зарывшись лицом в подушку. И подушка, будто живая, мягко и нежно обняла его, встретив радостно и ласково.

Не вставая с кровати, он протянул руку за пером и блокнотом, лежавшими на стуле. И, не сомневаясь больше, под ровный шум дождя, под наплывом мыслей и чувств, возникавших в его душе, как воздушные пузырьки на поверхности луж под крупным теплым дождем, начал писать.

«Дорогая Кусума-нанги, сегодня я получил твое письмо. И вот до сих пор я все думал, как тебе ответить. Сейчас вечер, и уже больше часа льет дождь. Такой сильный, что за ним в окно ничего не видно. Все льет и льет, и мне кажется, что весь мир – это дождь, а я – единственное живое существо в этом мире. А у вас, Кусума, тоже сейчас дождь? Я вижу, как ты стоишь у окна в передней комнате и смотришь на тучи. На тебе платье с красными цветами. Ты наклонила голову, в глазах твоих грусть, а пальцы медленно заплетают конец косы. Я так люблю это платье с красными цветами, и тебе очень идет, когда ты грустишь…»

Пиясома на миг оторвался от письма. Сделалось так темно, что он с трудом различал буквы. «Шш-шш-шш…» - шумел за окном ливень.

«Кусума-нанги, я тоже жду не дождусь каникул. Я приеду сразу, на следующий же день. Мы будем стоять у окна и глядеть на дождь вдвоем… Только до каникул еще больше месяца! Но ведь это неважно, пусть нас разделяет расстояние, правда? Наши сердца вместе. Я никогда не встречал такой нежной и искренней девушки, как ты. И знаю, что никогда не встречу…»

В раздумье Пиясома застыл над письмом. И вдруг, словно от неожиданного звука, резко поднял голову. В комнате стало совсем темно и угрожающе тихо. Пиясома удивленно огляделся, будто вернулся сюда из какого-то другого мира. Дождь вдруг сразу перестал. И это странным образом подействовало на Пиясому: счастливое, светлое чувство уплывало куда-то, и невозвратимым показался ему сотканный из дождя мир.

Он встал с кровати, подошел к окну и распахнул его. Дождя как не бывало. Сгустилась вечерняя тьма, но небо было чисто. И как-то просторно и ясно стало у него на душе.

Пиясома пошел к двери и зажег свет. Четко и буднично выплыли в нем предметы: кровать… стол… незаконченное письмо на столе… И он уже знал, что теперь не сможет дописать это письмо. Однако взял его и стал перечитывать написанное.

«Дорогая Кусума-нанги… сейчас вечер… в окно ничего не видно… у вас тоже сейчас дождь?..» Холодок стыда пробежал у него по спине, и он спросил себя: есть ли в этом какой-нибудь смысл? Фу, какая-то детская болтовня! «Я вижу, как ты стоишь у окна в передней комнате… на тебе платье с красными цветами…» Ну, к чему это? От недовольства собой он заерзал на стуле. Надо зачеркнуть так, чтобы никто не разобрал. «И тогда мы будем стоять у окна и глядеть на дождь вместе…» Теперь уже краска жгучего стыда залила его лицо. «Но ведь это неважно, что нас разделяет расстояние… сердца наши вместе… я никогда не встречал такой нежной и искренней девушки… и никогда не встречу…» Он несколько раз жирно перечеркнул последние строчки, потом отложил перо, взял письмо обеими руками и разорвал надвое. Потом еще и еще – в мелкие клочки. Эти клочки все до одного он сунул в рот, сжевал и выбросил за окошко мокрый комочек.

Потом отодвинулся от стола, встал и начал ходить по комнате. Взгляд Пиясомы упал на книгу, раскрытую еще утром, она так и лежала раскрытой на столе. Он вспомнил, что скоро экзамен, и пожалел, что потратил зря целый вечер.



[1] Нанги (синг.) – младшая сестра.
[2] К этому искренне… - нейтрально-вежливая форма, которой сингалы обычно заканчивают письмо.
[3] Хинатигала – небольшой город на Цейлоне.


Перевод с сингальского Н. Краснодембской.







                         
                                 В.Э.Борисов-Мусатов  Весна






А.С. Пушкин

           Признание

Я вас люблю, — хоть я бешусь,
Хоть это труд и стыд напрасный,
И в этой глупости несчастной
У ваших ног я признаюсь!
Мне не к лицу и не по летам…
Пора, пора мне быть умней!
Но узнаю по всем приметам
Болезнь любви в душе моей:
Без вас мне скучно, — я зеваю;
При вас мне грустно, — я терплю;
И, мочи нет, сказать желаю,
Мой ангел, как я вас люблю!
Когда я слышу из гостиной
Ваш легкий шаг, иль платья шум,
Иль голос девственный, невинный,
Я вдруг теряю весь свой ум.
Вы улыбнетесь, — мне отрада;
Вы отвернетесь, — мне тоска;
За день мучения — награда
Мне ваша бледная рука.
Когда за пяльцами прилежно
Сидите вы, склонясь небрежно,
Глаза и кудри опустя, —
Я в умиленье, молча, нежно
Любуюсь вами, как дитя!..
Сказать ли вам мое несчастье,
Мою ревнивую печаль,
Когда гулять, порой, в ненастье,
Вы собираетеся вдаль?
И ваши слезы в одиночку,
И речи в уголку вдвоем,
И путешествия в Опочку,
И фортепьяно вечерком?..
Алина! сжальтесь надо мною.
Не смею требовать любви.
Быть может, за грехи мои,
Мой ангел, я любви не стою!
Но притворитесь! Этот взгляд
Всё может выразить так чудно!
Ах, обмануть меня не трудно!..
Я сам обманываться рад!

___________________________________
Красота – это память о лице Бога.
Александра Таран
«Последнее редактирование: 22 Январь 2012, 02:46:17, Ярослав»

Еще к предыдущему посту:



Гунадаса Амарасекара


 
                                                                          СОМА


Я давно знаю Пиядасу. Мы учились с ним в одной школе, только он немного старше меня. Жил он тогда у тетки, по соседству с нами. Помню, как вечерами мы играли вместе у большого тамаринда в нашем дворе.

Четыре года назад я узнал, что Пиядаса женился. А вскоре я встретил его с женой в одном из магазинов Коломбо.

Он почти совсем не изменился, может быть только лицо немного осунулось и побледнело. Жена Пиядасы, высокая и тонкая женщина, сразу понравилась мне. Я нашел ее очень привлекательной. Должно быть, она почувствовала это, потому что, протягивая мне руку, в смущении опустила глаза.

Прошло время, и мы с Пиядасой оказались соседями. Лишь невысокая изгородь разделяла наши сады. Теперь каждый вечер я проводил у друга.

Пиядаса был радушным хозяином, хотя и не слыл любителем веселья и развлечений. Самым любимым занятием его было чтение газет. Придя домой после работы, он читал газеты до самой ночи, даже тогда, когда в доме становилось совершенно темно. Вытащить его на улицу нельзя было никакими силами. Много раз я приглашал его прогуляться, но он сиднем сидел над газетой даже в самые чудесные вечера.

Прекрасное, как я стал потом замечать, вообще мало трогало его душу.

Сома, так звали жену Пиядасы, сильно изменилась со времени нашей первой встречи. Исчезли робость и застенчивость, в манерах ее появилась спокойная уверенность.

Сома жила совсем иначе, чем ее муж. Вечерами она не сидела дома, как Пиядаса, а чаще всего отправлялась гулять со своими друзьями и возвращалась только поздно ночью. Нередко, сидя с книгой у окна, я мог видеть, как в сопровождении друзей она направлялась к своему дому. Заметив меня, она приветливо улыбалась.

Прошло три месяца, как я поселился рядом с Пиядасой. Как я уже говорил, мы почти каждый  день виделись с ним. Однажды он рассказал мне о своей жизни после окончания школы. Он очень быстро нашел работу в Коломбо и вскоре по желанию родителей женился на Соме. Невеста его была из благородной и зажиточной семьи и хорошо воспитана. Год спустя у них родился сын, но счастье матери длилось для Сомы недолго: в три года мальчик умер. Других детей у них не было.

…Пришла пора, когда цветут деревья. Вечера стали еще прекраснее. В садах уже роняли лепестки деревья ашоки. Иногда несколько белых лепестков залетало и в мою комнату. В один из вечеров мне показалось скучным сидеть у Пиядасы и разговаривать с ним. «Куда лучше было бы прогуляться с Сомой», - подумал я. Может быть, она и согласится пойти со мной, как делает это со своими друзьями. И через несколько дней я решился.

Сома показалась мне прелестной, когда под вечер, собравшись на прогулку, мы вышли из ее дома. Может быть, со стороны она и не казалась такой уж красивой. Глаза у нее были, пожалуй, слишком велики. Но мне думалось, что они просто переполнились любовью и из них вот-вот потекут слезы. А кто не знает, что лицо красивой женщины становится обворожительным, когда в ее глазах стоят слезы.

Пожалуй, и нос у нее не был достаточно тонким, да и губы мало напоминали лепестки лилии. Зато ее тонкие пальцы и нежные ладони, казалось, вмещали весь мир поэзии. Она была стройна. И речь ее ласкала слух, как первый лепет ребенка. Разговаривая с ней, я не замечал, как летело время. Я не говорил с ней о пустяках, как с другими женщинами. Она была образованна, и ее речь была достойна мудреца.

…Однажды она спросила меня:
- Ты когда-нибудь любил?
Я вздрогнул. «Она не должна была задавать этого вопроса», - подумал я.
- Нет, - ответил я ей после минутного замешательства.
И сказал правду. Не помню, чтобы я когда-нибудь любил, разве что школьную подругу, когда мне было шестнадцать лет. Но это не было похоже на любовь взрослых мужчины и женщины…

В саду Пиядасы распустились розы. Каждое утро, гуляя по саду, Сома бросала мне через окно несколько лепестков. Иной раз я сидел у окна, когда она срезала розы. Тогда я получал лепестки прямо из ее рук.

Однажды часов в семь вечера я сидел в комнате и читал книгу. Идти гулять не хотелось. Вдруг в мою дверь постучали. То была Сома.

- Нималь, разве ты не идешь на улицу? Никого нет, вот я и решила поговорить с тобой, - быстро проговорила она.
- Я не собирался идти, но если позовешь – пойду, - закрывая дверь в комнату, сказал я.

Некоторое время мы гуляли молча. Был лунный вечер. Прохладный ветерок шелестел в листве. Мы шли в сторону тенистых деревьев. Сома крепко сжала мою руку. Я хотел убрать руку, но у меня не хватило сил – мне было приятно пожатие ее нежных пальцев. Сома шла молча. Бледный свет луны падал на ее красивое лицо и белое сари. Ветер волновал ее блестящие волосы. «Нималь, пойдем обратно», - сказала Сома. Я кивнул. Теперь луна светила нам в спину, и впереди нас двигались две тени. Совсем легкой стала моя голова. Я слышал, как шелестели складки ее сари. Слышал ее дыхание. В саду было прохладно, и Сома прижалась ко мне. Я испугался ее прикосновения.

У ее дома я ощутил запах ашоки.
- Зайди, Нималь, - сказала она, подходя к дому.

Не знаю почему, слова ее показались мне недостойными. Мне захотелось уйти, но сил не было. Я вошел за ней. Мы очутились на прекрасной веранде, спрятанной в ветвях дерева сепалика. Кроме нас, здесь никого не было. Дверь в комнату Пиядасы была закрыта. Сома стояла молча, словно изваяние. В лунном свете я видел ее лицо. Тень моего страха дрожала на нем. Молча сел я на стул. Я не мог больше смотреть в ее глаза. Она медленно подошла ко мне. Мне казалось, что я во сне. Она опустилась в кресло рядом со мной. Внезапно буря чувств разыгралась в моем сердце, глаза закрылись, отнялись руки и ноги. Я чувствовал прохладу ее дыхания. Сделав над собой усилие, я взглянул на нее. Лицо ее раскраснелось. Губы беспокойно вздрагивали. Мне захотелось встать и уйти. Но прежде чем я успел сделать это, она обвила мою шею руками и приблизила свое лицо к моему. Я почувствовал, как пряди ее волос коснулись моего лба. Закрыв лицо руками, я заплакал.

Не знаю, что было со мной. Не думаю, чтобы с кем-нибудь случалось такое. Может статься, я плакал от внезапной любви или от глубокой грусти? Или оттого, что женщина впервые так обращалась со мной? Не знаю.

Сома медленно отошла от меня. Не произнеся ни слова, она приблизилась к двери в свою комнату и остановилась в нерешительности. Схватившись рукой за подбородок, она прислонилась к косяку. Еще через мгновение она исчезла.

Ни минуты не задерживаясь, я встал и ушел домой.

Беспокойно спал я в эту ночь. Меня поразило ее поведение. А еще больше свое. И в темноте я чувствовал, как краска заливает мое лицо. Но в глубине души я не мог скрыть радости. Никогда раньше я не знал, как прекрасно пожатие нежных рук, прикосновение губ женщины. Я видел ее лицо совсем близко, и мне никогда не забыть ее глаз. На миг меня кольнуло сомнение – может, она ведет себя так же и с другими? Но думать об этом я не мог, да и не хотелось. Я вспомнил, как она стояла, словно изваяние, у двери. Я не мог понять, что тогда выражало ее лицо.

На следующий день я проснулся от криков старой служанки. Раньше она никогда не будила меня так.
- Господин! Господин! Госпожа из соседнего дома вчера умерла.

Я ничего не мог понять.
- Кто?
- Госпожа из соседнего дома.
- Когда умерла?
- Точно не знаю. Тот господин сказал, что госпожа умерла.

Больше я не задавал вопросов. Страх в моей душе не уступал места горю. Знает ли Пиясома о том, что было между нами? Быть может, она покончила с собой из-за этого?

Я боялся идти к Пиядасе. Но он сам пришел ко мне. Я опасался, что он заметит, что я покраснел. Я с трудом слушал Пиядасу. А он рассказывал, как, проснувшись утром, пошел в комнату Сомы и нашел ее мертвой. Причины смерти он не знал.

Слуга сказал Пиядасе, что Сома легла спать позже обычного, отправив письмо на почту.

Я получил это письмо на следующий день. Вот оно:
«Я пишу это письмо только из сострадания к тебе. Я знаю, ты станешь винить себя, когда узнаешь о моей смерти. Ты не должен этого делать. Я поняла, что не стоит больше жить, и поэтому покончила с собой. На моем месте ты поступил бы так же.

Думаю, ты знаешь, что я выросла в богатой семье, привыкла к роскоши, легкой и радостной жизни.

Я была женой Пиядасы почти пять лет. Я должна рассказать тебе, какой это прекрасный человек. Терпеливый, добрый, нет лучшего мужа, чем он. Но я не верю, чтобы он когда-нибудь любил меня. Сомневаюсь, что он вообще знает, какой любви ждет женщина от мужа. Ты и сам помнишь, как он вел себя. И все-таки, что бы там ни было, жизнь наша была дружной и светлой.

Однако теперь пора сказать о главном. Я трезво смотрю на свое прошлое и не могу быть довольна им. Раньше я не знала такой неудовлетворенности. Сейчас же могу сказать, что она всегда жила где-то в глубине моей души. Мои надежды на семейное счастье не оправдались. Через год после нашей свадьбы у нас родился сын. Я очень его любила. Он вытеснил все из моего сердца, с ним моя жизнь приобрела смысл. Но в три года мальчик умер. Для меня это горе было неизбывным. Не знаю, так ли это было для Пиядасы.

В слезах я провела несколько месяцев. Я была одинока в моем горе, ни в чем не находила успокоения. Неудовлетворенность, которая владела мною до рождения сына, стала еще глубже. Я перестала верить во что бы то ни было, стала дурно вести себя. Сейчас, когда я пишу тебе это письмо, не могу без стыда и гнева вспоминать свою недавнюю жизнь. Я стала распутницей. Потому мне и с тобой хотелось сблизиться. Пиядаса не увидел во мне никакой перемены. Он не заметил разницы между верной женой и порочной женщиной. Думаю, открой он эту разницу, я бы осталась жить. Я уже писала, почему подружилась с тобой. Но то, как ты держал себя, перевернуло мою душу. Благодаря тебе я поняла, насколько я скверна. До этого я была точно слепая.

Не раз я думала рассказать все Пиядасе и начать новую жизнь. Но я не хочу его прощения. Для того, чтобы искренне простить, он должен бы был прежде понять, что происходило со мной. Доброта, если она есть в его сердце, должна была уступить место гневу. Но сердце его было всегда глухо, не дрогнет оно и теперь. Поэтому мне остается только умереть.

Думаю, теперь ты не станешь обвинять себя. Так не считай виновной и меня».


Перевод с сингальского Ю. Аксенова.







Моя любовь (реж. Александр Петров)





В. Ходасевич
   
              * * *

Пока душа в порыве юном,
Ее безгрешно обнажи,
Бесстрашно вверь болтливым струнам
Ее святые мятежи.

Будь нетерпим и ненавистен,
Провозглашая и трубя
Завоеванья новых истин,—
Они ведь новы для тебя.

Потом, когда в своем наитьи
Разочаруешься слегка,
Воспой простое чаепитье,
Пыльцу на крыльях мотылька.

Твори уверенно и стройно,
Слова послушливые гни,
И мир, обдуманный спокойно,
Благослови иль прокляни.

А под конец узнай, как чудно
Всё вдруг по-новому понять,
Как упоительно и трудно,
Привыкши к слову,— замолчать.

___________________________________
Красота – это память о лице Бога.
Александра Таран
«Последнее редактирование: 26 Июль 2011, 04:27:54, Саша»

К посту №23:


А.Фет

              Ласточки


Природы праздный соглядатай,
Люблю, забывши всё кругом,
Следить за ласточкой стрельчатой
Над вечереющим прудом.

Вот понеслась и зачертила —
И страшно, чтобы гладь стекла
Стихией чуждой не схватила
Молниевидного крыла.

И снова то же дерзновенье
И та же тёмная струя, —
Не таково ли вдохновенье
И человеческого я?

Не так ли я, сосуд скудельный,
Дерзаю на запретный путь,
Стихии чуждой, запредельной,
Стремясь хоть каплю зачерпнуть?




Ш.Бодлер

                       Альбатрос

Когда в морском пути тоска грызет матросов,
Они, досужий час желая скоротать,
Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов,
Которые суда так любят провожать.

И вот, когда царя любимого лазури
На палубе кладут, он снежных два крыла,
Умевших так легко парить навстречу бури,
Застенчиво влачит, как два больших весла.

Быстрейший из гонцов, как грузно он ступает!
Краса воздушных стран, как стал он вдруг смешон!
Дразня, тот в клюв ему табачный дым пускает,
Тот веселит толпу, хромая, как и он.

Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья
Летаешь в облаках, средь молний и громов,
Но исполинские тебе мешают крылья
Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.


___________________________________
Красота – это память о лице Бога.
Александра Таран
«Последнее редактирование: 27 Ноябрь 2014, 05:33:26, ВОЗ»

Поэт, вот образ твой! Ты также без усилья
Летаешь в облаках, средь молний и громов,
Но исполинские тебе мешают крылья
Внизу ходить, в толпе, средь шиканья глупцов.
Пронзительный образ, гениальное сравнение.

Marat Shahman

---------------------------------
За движением и полётом – вечная свобода!…
«Последнее редактирование: 27 Июнь 2012, 16:53:46, Maratshah»

Марина Цветаева

* * *

Тоска по родине! Давно
Разоблаченная морока!
Мне совершенно все равно –
Где – совершенно одинокой

Быть, по каким камням домой
Брести с кошелкою базарной
В дом, и не знающий, что – мой,
Как госпиталь или казарма.

Мне все равно, каких среди
Лиц ощетиниваться пленным
Львом, из какой людской среды
Быть вытесненной – непременно –

В себя, в единоличье чувств.
Камчатским медведем без льдины
Где не ужиться (и не тщусь!),
Где унижаться – мне едино.

Не обольщусь и языком
Родным, его призывом млечным.
Мне безразлично, на каком
Непонимаемой быть встречным!

(Читателем, газетных тонн
Глотателем, доильцем сплетен...)
Двадцатого столетья – он,
А я – до всякого столетья!

Остолбеневши, как бревно,
Оставшееся от аллеи,
Мне все – равны, мне всё – равно;
И, может быть, всего равнее –

Роднее бывшее – всего.
Все признаки с меня, все меты,
Все даты – как рукой сняло:
Душа, родившаяся – где-то.

Так край меня не уберег
Мой, что и самый зоркий сыщик
Вдоль всей души, всей – поперек!
Родимого пятна не сыщет!

Всяк дом мне чужд, всяк храм мне пуст,
И всё – равно, и всё – едино.
Но если по дороге – куст
Встает, особенно – рябина ...

1934


Марине Цветаевой

Марсианка. Что ей - события.
Что ей - сгнивший, упавший трон.
О, Марина, твоё наитие -
Вне времён.

Это племя бродяжит в вечности,
Меж столетий шатры раскинув...
Дай испить мне твоей беспечности -
Соловьиной, шальной... Марина.

Воспалённое сердце тычется...
Зов возлюбленный. - Без оглядки!
Что Париж - для тебя, язычницы,
Русской женщины, азиатки,

Звонко певшей в Москве нетопленной...
Он такое вынес - атлант -
Неозлобленный, неоскопленный
Твой талант.

Отрок, паж. Твой удел - не Грета.
О таких, как ты - у Шекспира
(Что сражались, переодеты,
Рядом с тем, кто "дороже мира")

Гимназистка. Тебе не ново
Жить в пылу маскарадных смен.
Вот широкий плащ Казановы,
Злая дудочка Крысолова
И пунцовый цветок Кармен.

Сердце гамлетово, скорбящее...
Сумасшедшей девы цветы...
Где смятенное, где летящее -
Там и ты.

Вровень тем, кто балован славою -
По векам великим гулякам,
Шла - азартная и лукавая -
Между Блоком и Пастернаком.


Путинцева Т

КРЕСТ ЛЮБОВНЫЙ

                                         Марине Цветаевой

1
Вновь я видел весну во сне,
но проснулся... Впервые живу наяву я!
Это ты подарила мне
бесконечную жизнь одного поцелуя.

2
Перевёрнутый свет
охлаждающих лет,
пересоленный снег
перекрёстков дорог:

белым – тёплые дни,
ибо мир справедлив;
чёрным – боль по любви,
ибо Бог не жесток.

3
В дом любовь не приносит покоя и счастья:
подобий рая нам не даёт, – в зное страсти
лукавом, под непрочною крышей земной
задыхаясь, – но дышит, где хочет,
и дыханье её непорочно!
Высота её – Бог, поперечина – боль.

4
И даже едкая печаль
не смоет в памяти тот миг,
когда любовная мечта –
превыше звёзд, миров иных!–
тебя провидела: печать
бессмертия легла на лик –
всей болью слёз земли, с Креста
людской свободой пролитых.

1995 – 1997

__________________________________________


Татьяна Путинцева (КАРР)

УКАТАЛИ СИВКУ ГОРЫ ЗОЛОТЫЕ

Укатали Сивку горы золотые,
Пышные букеты под ноги легли.
Я ль вам не молилась, строгие святые?
Что же вы от счастья не уберегли?

Это ли не цепи, это ль не засада?
Золотом на пальце стянута петля.
Разве хватит силы вырваться из ада,
Если этим адом сладостна земля?

Были на распутьи спутаны дороги:
Вместо буйной пляски разудалых слов
Ляжет луч закатный на мои чертоги,
В тишину вольётся звон колоколов.


__________________________________________


СЧАСТЬЕ

Ночью подкралось к нам счастье, когда
стало так пусто, так страшно...

Время всходило над нами. Беда
грузно цеплялась за прошлое наше;
вечно болела, шипела сквозь кашель...
Время взошло – и беда умерла.

Помню, ты стрелки часов подвела
и улыбнулась... На скомканном платье
кольцами вилось законное счастье:

"Душу, вкусившую здесь полноту,
искренность снов и объятий,
нежность зеркальную и наготу
тел очарованных, кто мне оплатит?!"

Платим тебе мы, судья, ростовщик –
щедрое, мягкое счастье:
ты не один подарило нам миг,
прожитый миг... – Так платите! – И платим.

Ложью, враждою, разлукой – кто чем:
выбор богат. Но и долг необъятен.

Жадное счастье – приказчик ночей,
тот что над памятью только не властен;
эта тоска – этот долг – до конца,
до онемения белого страсти...

Вещая память родного лица –
в неупиваемой чаше небесной...
Счастье мельчает... Две чайки над бездной.

2000

__________________________________________
Преображение хаоса в космос – это и есть культура.
"Дикой Америке" интернета нужны свои пионеры, свои безумные мечтатели.
Ярослав Таран
«Последнее редактирование: 22 Октябрь 2011, 06:18:30, Ярослав»

Владислав Ходасевич

ПЕРЕД ЗЕРКАЛОМ

                         Nel mezzo del cammin di nostra vita *

Я, я, я! Что за дикое слово!
Неужели вон тот – это я?
Разве мама любила такого,
Желто-серого, полуседого
И всезнающего, как змея?

Разве мальчик, в Останкине летом
Танцевавший на дачных балах, –
Это я, тот, кто каждым ответом
Желторотым внушает поэтам
Отвращение, злобу и страх?

Разве тот, кто в полночные споры
Всю мальчишечью вкладывал прыть, –
Это я, тот же самый, который
На трагические разговоры
Научился молчать и шутить?

Впрочем – так и всегда на средине
Рокового земного пути:
От ничтожной причины – к причине,
А глядишь – заплутался в пустыне,
И своих же следов не найти.

Да, меня не пантера прыжками
На парижский чердак загнала.
И Виргилия нет за плечами, –
Только есть одиночество – в раме
Говорящего правду стекла.

_________
* На середине пути нашей жизни (итал.)


..............................................................


                     ***

Тщеславия угар тяжёлый и тягучий:
слепая и тупая з-лобность:
бездарность – мой кошмар!

Суди ж раба, мой дар! –
жги плетью песен лучших
меня, мой тайный голос:
судите, строки вещие, своих
надуманных соседей черновых
и режьте по живому – вы правы –
за слабость дней,
тех, долгих, где не так, как пел,
я жил...– и к этому привык –
и лгать и предавать умел,
и, растеряв друзей,
погрязший по уши в обидах,
бежал на поводке у мира...

Не подавая вида,
пройдёте мимо...
Вот ваш суд.

1991

__________________________________________
Преображение хаоса в космос – это и есть культура.
"Дикой Америке" интернета нужны свои пионеры, свои безумные мечтатели.
Ярослав Таран

* * *

Гасли один за другим этажи.
Спящие улицы так тихи.
И как вино в глубине души
Бродили и пенились стихи.
Бродили стихи, пьянили как ром,
Очаровывали музыкой строф...
Знаешь, что бывает с костром,
Если в него не подкладывать дров?
Мельчала душа в суете сует,
Жизнь мельтешила как Курский вокзал.
Изредка вспыхивал режущий свет:
Что же я делаю? И исчезал.
Годы летели, а я как слепец,
Искала наощупь вокруг стихий.
Незримой змеёй подползал конец:
Во мне умирали мои стихи.

Путинцева Т

Артём Тасалов:

Я от этого города страшно устал.
А других городов не завёл…
Слишком долго его целовал я в уста,
На измену всю душу извёл.
Очарованный смертью измученных душ,
Он застыл изваянием сна,
И пленил своим сном беснованье кликуш:
«Не нужна здесь любовь, не нужна!»
                                                     10.05.2012

Давид Паташинский:

Мои вечерние, простые,
такие главные слова,
я поведу вас по пустыне,
я утолю ваш лютый голод,
я приведу вас в старый город,
где каждый дом, как голова,
где в мостовых углы босые
уходишь тихо по утрам,
где за углом не видно тени,
и светится, как на картине,
когда-то здесь стоявший храм.
                                           10.05.2012



Путинцева Т

Арсений Тарковский

            Слово
Слово только оболочка,
Пленка, звук пустой, но в нем
Бьется розовая точка,
Странным светится огнем,

Бьется жилка, вьется живчик,
А тебе и дела нет,
Что в сорочке твой счастливчик
Появляется на свет.

Власть от века есть у слова,
И уж если ты поэт
И когда пути другого
У тебя на свете нет,

Не описывай заране
Ни сражений, ни любви,
Опасайся предсказаний,
Смерти лучше не зови!

Слово только оболочка,
Пленка жребиев людских,
На тебя любая строчка
Точит нож в стихах твоих.



Осип Мандельштам

              ***
Куда как страшно нам с тобой,
Товарищ большеротый мой!
   
Ох, как крошится наш табак,
Щелкунчик, дружок, дурак!
   
А мог бы жизнь просвистать скворцом,
Заесть ореховым пирогом...
   
Да видно нельзя никак.




И хочется к этой перекличке добавить рассказ Рэя Брэдбери "Ветер" ("The Wind") (На русском можно прочитать, например, здесь).

"...
— Гости ушли?

— Черта с два, тут…

— Болтаете, смеётесь, играете в карты?

— Да-да, но при чем…

— И ты куришь свою десятицентовую сигару?

— Да, черт возьми, но…

— Здорово, — сказал голос в телефоне. — Ей-богу, здорово. Хотел бы я быть с вами. Эх, лучше бы мне не знать того, что я знаю. Хотел бы я… да-а, ещё много чего хочется…"

___________________________________
Красота – это память о лице Бога.
Александра Таран

Похоже на перекличку?

М. Цветаева
 
* * *
   
Мне нравится, что вы больны не мной,
Мне нравится, что я больна не вами,
Что никогда тяжелый шар земной
Не уплывет под нашими ногами.
Мне нравится, что можно быть смешной -
Распущенной - и не играть словами,
И не краснеть удушливой волной,
Слегка соприкоснувшись рукавами.

Мне нравится еще, что вы при мне
Спокойно обнимаете другую,
Не прочите мне в адовом огне
Гореть за то, что я не вас целую.
Что имя нежное мое, мой нежный, не
Упоминаете ни днем, ни ночью - всуе...
Что никогда в церковной тишине
Не пропоют над нами: аллилуйя!

Спасибо вам и сердцем и рукой
За то, что вы меня - не зная сами! -
Так любите: за мой ночной покой,
За редкость встреч закатными часами,
За наши не-гулянья под луной,
За солнце, не у нас над головами,-
За то, что вы больны - увы! - не мной,
За то, что я больна - увы! - не вами!

А. Пушкин

* * *

Я вас любил: любовь еще, быть может,
В душе моей угасла не совсем;
Но пусть она вас больше не тревожит;
Я не хочу печалить вас ничем.
Я вас любил безмолвно, безнадежно,
То робостью, то ревностью томим;
Я вас любил так искренно, так нежно,
Как дай вам бог любимой быть другим.


Отрывки из книги "Константин Коровин вспоминает...", посвященные А.К.Саврасову.

* * *
Большим ростом, сильной и мощной фигурой этот величайший артист с умным и добрым лицом производил впечатление отеческой искренности и доброты. Он, как многие русские, любил своих учеников всем сердцем своей души - его мастерская, класс, был свободнейшим учреждением всей Школы, он был контрастом строгих классов, фигурного и натурного, преподавателей которых сильно побаивались...

Саврасов, этот был отдельно. Часто я его видел в канцелярии, где собирались все преподаватели. Сидит Алексей Кондратьевич, такой большой, похож на доброго доктора - такие бывают. Сидит, сложив как-то робко, неуклюже свои огромные руки, и молчит, а если и скажет что-то - все как-то не про то - про фиалки, которые уже распустились, про то, что вот уже голуби из Москвы в Сокольники летают. А придет к нам в мастерскую редко, говорит: «Ступайте писать - ведь весна, уж лужи, воробьи чирикают - хорошо. Ступайте писать, пишите этюды, изучайте, главное - чувствуйте». Кругом стоим мы и ждем, что скажет нам этот милый, самый дорогой наш человек. Стою я, Ордынский, Светославский, Левитан и другие. А Саврасов говорит, что даль уже синеет, на дубах кора высохла, что писать нужно, только почувствовав, а подготовлять этюд, протирая битумом. И всем нам было понятно и больше ничего было не нужно. Все эти классы, гипсовые головы, натурщики с красивыми ногами казались такой ненужной ерундой, что неизвестно, за каким чертом это только заведено, и мы забывали и кордегардию и трезвиловку (как мы прозвали эти классы).

«Ступайте в Сокольники, фиалки уже распустились» - говорил Алексей Кондратьевич. И мы шли, шли каждый день, с пятачком в кармане, и то не у всех, а у богатых. И едва, для экономии, выдавленными красками писали и писали - и что выходило, кто знает? - немного похоже на натуру и очень хорошо.
Левитан не ходит в мастерскую, весна. «Где он» - спрашивает Алексей Кондратъевич, - давно его нет. Он, очевидно, влюблен. Это ничего, что не ходит, он там думает».

Я был болен, жил со своей матерью в небольшой комнате, Алексей Кондратьевич навестил меня. Лицо у него было огорченное, видно, что он переживал какие-то страдания, глубокие, душевные. Он был так добр со мной, говорил мне «ты». Надо заметить, что и Сорокин говорил с учениками на «ты», но Саврасов только после долгого знакомства говорил «ты». «Ты не печалься - все пройдет, знай, что главное есть созерцание, чувство мотива природы. Искусство и ландшафты не нужны, где нет чувства. Молодость счастлива потому, что она молодость. Если молодость не счастлива, значит, нет души, значит, старая молодость, значит, ничего не будет и в живописи - только холод и машина, одна ненужная теория. Нужда в молодости нужна, без нужды трудно трудиться, художником трудно сделаться; надо быть всегда влюбленным, если это дано - хорошо, нет - что делать, душа вынута».
Я так любил слушать его удивительную искреннюю лиру, наполненную непосредственной волей... И когда он уходил, я увидал его спину, рваное пальто и худые сапоги - слезы душили меня.

* * *
[Учение] в мастерской Алексея Кондратьевича Саврасова - одно из дивных воспоминаний моего детства. Мне было всего пятнадцать лет. Мы все, его ученики, - Левитан, я, Светославский, мой брат С, Коровин, Несслер, Ордынский, - мы все так его любили, Его огромная фигура с большими руками, широкая спина, большая голова с большими добрыми глазами - он был похож на какого-то доброго доктора: такие бывают в провинции. Он приходил в мастерскую редко - бедно одетый, окутанный в какой-то клетчатый плед. Лицо его было грустно - горькое и скорбное было в нем. Говорил он, когда смотрел на вашу работу, не сразу, сначала как бы конфузился, чамкал: «Это, это не совсем то. Как вам сказать? Вы не влюблены в природу, в природу, говорю я. Посмотрите, вот я был на днях в Марьиной роще. Дубы - кора уже зеленеет. Весна чувствуется в воздухе. Надо почувствовать, надо чувствовать, как хорошо в воздухе чувствуется весна. Подготовку делайте битумом и потом...» Он останавливался. Поэт-то хотел, чтобы все разом стали поэтами.

А мы восхищались и понимали <...> и шли гурьбой писать этюды в Сокольники, Останкино,
Другие преподаватели смотрели косо на мастерскую Саврасова. Говорили, что там отсебятиной занимаются, что пейзажисты – ерунда. Саврасов слушал, робко потирал свои огромные ладони, сидел опустив голову, что-то хотел отвечать, но совсем выходило не то, а потом пропадал на целый месяц.
Про один мой этюд Алексей Кондратьевич сказал мне: «Знаете, не показывайте его».




* * *
Осенью, по приезде в Москву из Останкина, перед окончанием Училища, когда мне было двадцать лет, А.К. Саврасов все реже и реже стал посещать свою мастерскую в Училище. Мы, ученики его - Мельников, Поярков, Ордынский, Левитан, Несслер, Светославский, Волков и я, - с нетерпением ожидали, когда он придет опять. В Училище говорили, что Саврасов болен. Когда мы собрались в мастерской, приехав из разных мест, то стали показывать друг другу свои летние работы, этюды. Неожиданно, к радости нашей, в мастерскую вошел Саврасов, но мы все были удивлены: он очень изменился, в лице было что-то тревожное и горькое. Он похудел и поседел, и нас поразила странность его костюма. Одет он был крайне бедно: на ногах его были видны серые шерстяные чулки и опорки вроде каких-то грязных туфель; черная блуза повязана ремнем, на шее выглядывала синяя рубашка, на спине был плед, шея повязана красным бантом. Шляпа с большими полями, грязная и рваная.

- Ну что, - сказал он, как-то странно улыбаясь, - давно я не был у вас. Да, да... давно. Болен я и вообще...

Мы показали ему свои работы, этюды с каким-то трепетом, ждали, что он нам скажет, удивленные его печальным взглядом и особенностью его одежды. Раскладывали на полу этюды.

Алексей Кондратьевич, сидя, смотрел их, прося некоторые поднять и держать в руках.

- Как молодо, как прекрасно, свежо. А вот тут замучено, старался очень - не надо стараться... Муза не любит. Да, да... А вы знаете, муза-то есть, есть... редко с кем она в дружбе, капризна муза. Заскучает и уйдет. А как вы думаете, муза легкомысленна или серьезна? - Саврасов как-то вопросительно посмотрел на нас и, странно улыбаясь, добавил: Муза - это умная дама, и вместе с тем она будет с самым легкомысленным человеком... Да... Как странно. Так думают, но это, пожалуй, неверно. Вообще, как неверно и скучно думают о людях искусства. Ну да. Прекрасно, молодо, мне нравится, что вы никому не подражаете, а влияние есть. А вот недавно погас юный, как вы, Васильев. Это художник был огромный, я поклонялся этому юноше. Умер в Крыму - горловая чахотка. Я просил одного дать ему под картины денег - нет, боялся, что пропадут деньги... Да, да - боялся. И пропал... не деньги, а Васильев. Сколько он стоил, Васильев-то, - никто не знает, и я вообще не знаю - кто что стоит... Я не знаю, что стоит серенада Шуберта или две строчки Александра Сергеевича Пушкина:
Я помню чудное мгновенье:
Передо мной явилась ты...


Да, да... Но как прекрасно, как благородно, возвышенно... Ничего не стоит... На ярмарке вот все известно, что стоит. А это вот - ничего не стоит, - показал он на этюды. - Говорят: правда в живописи. Левитан ищет правды, и вот он, - показал он на меня. - А разве друг мой Щумский, артист Малого театра, - как играет - наслажденье, восторг, правильно, верно жизни - не ищет правды? А есть еще другая правда - эстетическая. Это корона искусства... Вот я слышал, когда пел Рубини - итальянец. Какая это-правда, что стоит! И чувствует душа и ныне чувствует высокое... Музыка разве правда? Это чувство. Вот, да, да... Федотов - «Вдовушка» - одна правда, ноктюрн Шопена - другая, Микеланджело - третья...

И Саврасов как-то рассеянно посмотрел кругом и продолжал:
- А я долго не был, хворал несколько. Да... Я приду, а вы свободно подумайте, почувствуйте и пишите. Прекрасна природа, возвышайтесь чувством. Велико искусство...

И Саврасов встал и пошел как-то скоро, остановился у двери и обернулся и, как-то растерянно улыбнувшись, сказал:
- Я не совсем здоров... Ну, до свиданья...
И он ушел.

Алексей Кондратьевич не приходил. Вечером как-то, солдат Плаксин, убиравший мастерскую, сказал мне:

- Да ведь он запил, запой у него случился. Человек ён - голова, добрейший. Летом-то вот он писал здесь картины - их, и хороши... Повадился к ему один тут ходить, ну и носит, прямо в кульке бутылки носит, и пьют вдвоем тута. Тот ему все жену свою ругал - и ругает, вот ругает... Она у его туды-сюды глядит, значит, заело его. Ну вот и пьют, пьют, а закуска цела.

Плаксин стал передо мною, уперся на метлу и так серьезно продолжал: - Пьешь ежели, то закуси, а ето что без закуски, оченно вредно. У нас во втором взводе и... полковник был, и... человек, дута прямо, - сгорел, себя вином сжег, без закуски потому... Ты выпил - значит закуси, оченно пользительно. А они не евши. Она вот прямо кого хошь в гроб кладет, не глядит, буда ты хошь генерал или вот что я. Ей все одно сгубить.

В марте, когда уже чувствовалось мановение весны, снега разрыхлялись и дворники кирками кололи московские тротуары, шел я с вечернего класса, пробираясь к себе в Сущево, где жил. Великий пост. Колокольный звон уныло разносился над Москвой. Задумывалась душа. Переходя у Самотеки Садовую улицу, я сзади себя услышал голос: «Костенька».

Оглянувшись, я увидел Алексея Кондратьевича. В короткой ватной кофте с пледом на плечах. Что-то было мрачное в его огромной фигуре. Я подошел к нему - он ласково улыбался.

- Что, - спросил, - с вечерового домой идешь?
- Здравствуйте, Алексей Кондратьевич, - обрадовался я
- Вот что, Костенька, пойдем. Пойдем - я тебя расстегаем угощу, да-да... Деньги получил. Пойдем...
И он взял меня за руку.
- Пойдем вот сюда, - показал он на угловой трактир.

Проходя мимо ряда извозчичьих саней, лошадей с подвязанными на мордах мешками с овсом, мы взошли на крыльцо деревянного трактира. Сразу, когда вошли, пахнуло теплом, чаем, запахом пива, В трактире было много народа, больше извозчиков. За длинной стойкой в жилете и голубой рубашке навыпуск - хозяин, а за ним на полках - бутылки. Половые в белых рубахах бойко носили подносы с чайниками и бутылками.

Саврасов прошел в глубину, где было просторнее, выбрал стол у окошка, сказал мне;
- Садись...
А сам пошел к стойке и что-то говорил с хозяином. Когда возвращался ко мне, то при свете ламп я увидел, что одет он странно, на него посматривали, оборачивались сидевшие за столами.
«Что это такое, - подумал я, - Что с Алексей Кондратьичем случилось, что он так странно одет...» Подойдя, он развернул с шеи большой шерстяной шарф, сбросил плед, снял шляпу и положил около на стул. Воротник грязной рубашки был повязан ярко-красным бантом... Как странно...

- Да, Костенька, - сказал он - да, мы возьмем сейчас расстегаи... Тут умеют... И уха. А сначала тарань...
Расторопный половой поставил тарелки и большую копченую селедку, подал в графине водку и рюмки. Алексей Кондратьевич отставил одну рюмку, сказал половому:
- Убери. Подай грузди.

Налил из графина рюмку, и я увидел, когда он ее подносил ко рту, как дрожали его большие пальцы. Выпив, взял рукой кусок тарани и ел с пальцев, глядя на меня темными глазами, особенными. Будто, какие-то пуговицы, а не глаза глядели на меня. Он опять жадно пил и ел долго, молча. И вдруг сразу оживился, глаза изменились, как будто он проснулся, что-то вспомнил и улыбался. Сказал:

- Деньги... да, да, деньги. Я деньги сегодня получил. Не много. Не платят много. Но приятные деньги. Да, да... Человек приятный, понимает, не слепой, серьезный. В душе любовь у него, с чувством человек. Вот видишь ли, Костенька, какой я чудной, никак одеться не могу, все врозь пошло. Галстук красный, надену - думаю лучше, все же я артист, ну... пускай смотрят. А вот ему все равно, понимает, ему все равно - какой я, он понимает, что жизнь гонит кого как. Он уважает искусство - картину уважает... Видно, когда смотрит, ясно видно. Скупой, конечно, но деньги его приятны. А вот есть тяжкие деньги, есть такие деньги за картину, с соусом, а соус такой - с упреком, поучением, и видно, что благодетель. Он, конечно, поднадуть хочет тебя, в нем человека йоты, одной йоты нет... Ну, доволен, доволен - бог с ним, все равно, спасибо и тому. Павел Михайлович Третьяков - большой человек. Скажи: Репин - его картину купила бы Академия или вельможи наши? Нет, не купили. И Репин не мог бы писать. Кто собрание сделал? Третьяков, фабрикант. Это не просто. Это - гражданин. Это - человек. Он мыслил, любил, Россию любил. Хочет взять у меня картину. Елки по овражку идут, вниз спускаются к роднику. Трудная вещь, зеленая. Ничего. Не кончена, не могу окончить, лета жду, зимой не могу. Пришел к нему в контору. Говорю: «Да вот, Павел Михайлович, нужно мне полтораста рублей, очень нужно». А он смотрит на меня и платком нос трет, и думает, и говорит мне: «Вы бы, Алексей Кондратьевич, окончили бы елки-то. Хороша картина... Ну и получили бы сразу все. Да... Подождите, - говорит, - ох-ма, я сейчас вернусь и принесу вам из конторы деньги». «Как странно», - подумал я, и сделалось мне как-то страшно и унизительно. Я взял и ушел. Рукавишникову говорил он: «За что на меня обиделся Саврасов?» Нашел он меня, да, нашел. Только елки я отдал другому. Да, да... Всем чужие мы, и своим я чужой. Дочерям чужой...

Саврасов налил в рюмку водку и выпил.
- Куда, куда уйти от этой ярмарки? Кругом подвал, темный, страшный подвал, и я там хожу...
Глаза Алексея Кондратьевича остановились и тупо смотрели куда-то. В них была жуть. Я взял его большую руку, взволнованно сказал:
- Не пейте, Алексей Кондратьевич, вам вредно, не пейте...

- Молчать, щенок, - крикнул он, вскочив. В его глазах блеснул синий огонь. Он быстро пошел по трактиру к стойке буфета, как-то топая по полу опорками. Одна опорка соскочила с ноги, он нагнулся, растерянно потянул чулок и упал. Я подбежал к нему, надел опорку на ногу и помог ему встать.
У стойки он платил деньги и еще пил. Вернулся к столу, надел шарф, плед, шляпу, сказал мне: «Пойдем».

Фонари светились у крыльца трактира.
- Прощай, Костенька, - сказал он, - не сердись. Не сердись, милый мой Не сердись - болен я. Я приду к вам, когда поправлюсь. Вот довели меня, довели... Пойми, я полюбил, полюбил горе... Пойми – полюбил унижение... Пойми. Я приду. Прощай. Не провожай меня.

И, повернувшись, пошел, шатаясь, вдоль забора переулка и скрылся в темноте ночи <...>.

Проходя к дому, в Сущево, вижу за забором темный сад. И в ветвях деревьев слышу шелест птиц. Дома лег в постель и думал: «Подвал... Алексей Кондратьевич, Алексей Кондратьевич!.. Как страшно!..»

Утром солнце светило в окно.
- Смотри, Костя, - сказала мне мать. - Встань, посмотри в сад, грачи прилетели.
И я видел, как больное лицо матери обращено вверх на деревья сада. И я ушел к себе в комнату и, уткнувшись в подушку, горько заплакал.









Я.Таран


          РАСПУТИЦА

            ...по минному полю любви.
                                Башлачёв


Я хотел бы просто – дышать.
Я хотел бы просто – идти.
Это вечное слово: Прощай.
Это вечное слово: Прости.
Стою на перекрёстке дорог.

Одна – туго свёрнута в круг;
и по ней можно только нестись.
Вторая – в мёртвую петлю;
и по ней можно только ползти.
Ну а третья – прямая тропа:
на колени вставай – и к цели!
Плата не высокая для раба –
за временный рай – кандалы и цепи.

Остальное пространство – минное поле любви.
Мне всё чаще снится слово: Судьба.

1989







У Саврасова есть картина "Распутица", но написана она в конце творческого и жизненного пути, в очень тяжелое время для художника. По датировкам это одна из самых поздних картин Саврасова (1894 г., а в 1897 г. художник умирает в московской больнице для бедных).










Арсений Тарковский


         НАДПИСЬ НА КНИГЕ

                      ... Как волна на волну набегает,
                          Гонит волну пред собой,
                          Нагоняема сзади волною,
                          Так же бегут и часы...

                                         Овидий, Метаморфозы, XV
                                         (перевод С. Шервинского)

Ты ангел и дитя, ты первая страница,
Ты катишь колесо прибоя пред собой -
Волну вослед волне, и гонишь, как прибой,
За часом новый час - часы, как часовщица.

И все, что бодрствует, и все, что спит и снится,
Слетается на пир зелено-голубой.
А я клянусь тебе, что княжил над судьбой,
И хоть поэтому ты не могла не сбыться.

Я под твоей рукой, а под рукой моей
Земля семи цветов и синь семи морей,
И суток лучший час, и лучший месяц года,

И лучшая пора бессонниц и забот -
Спугнет тебя иль нет в час твоего прихода
Касатки головокружительный полет.

___________________________________
Красота – это память о лице Бога.
Александра Таран
«Последнее редактирование: 03 Август 2012, 04:50:47, Саша»


Рейтинг@Mail.ru Союз образовательных сайтов Яндекс.Метрика